Евангельские мотивы в песенной поэзии иеромонаха Романа Матюшина

СОДЕРЖАНИЕ: Ничипоров И. Б. Возможные пути художнического восприятия реалий Библии весьма разнообразны. Это могут быть и нейтральное осмысление Библейских образов в качестве общекультурного фонда, становящегося источником метафор, аллегорий и т.д.; и страстно-религиозное проникновение в содержание и стилистику Библейского повествования, воспринимаемого как откровение о духовном бытии мира и самого художника.

Евангельские мотивы в песенной поэзии иеромонаха Романа (Матюшина)

Ничипоров И. Б.

Возможные пути художнического восприятия реалий Библии весьма разнообразны. Это могут быть и нейтральное осмысление Библейских образов в качестве общекультурного фонда, становящегося источником метафор, аллегорий и т.д.; и страстно-религиозное проникновение в содержание и стилистику Библейского повествования, воспринимаемого как откровение о духовном бытии мира и самого художника. В песенном творчестве иеромонаха Романа (Матюшина), утвердившего поэзию как моление [1] , сквозные Евангельские образы, мотивы многофункциональны и являются органичной составляющей духовно-нравственного пространства, в котором осмысляет себя его лирический герой.

Широкое распространение получили в произведениях о.Романа Евангельские ассоциации, притчевые образы, помещенные в контекст лирической исповеди, напряженного самопознания героя.

В стихотворениях Не сохранила Божье, не сумела… (1994), И за что мне сие?.. (2001) актуализация данного образного ряда происходит в процессе покаянного углубления лирического я в собственную душу. Внутренний сюжет первого выстраивается как путь к Божественному просветлению души – потерянной драхмы (Лук. XV, 8-10) и воплощается в проникновенных обращениях героя как к самой душе (Душе моя, воспомяни о Боге), так и ко Творцу: Поругана Тобою темнота, // Ты осветил потерянную драхму… [2] . Во втором же стихотворении, построенном как негромкий молитвенный разговор с Богом, притчевый образ человека, пришедшего на Пир в небрачной одежде, спроецирован на судьбу героя – странника, взыскующего Бога. Сам образ небрачной одежды получает здесь художественное истолкование, несколько отличное от Евангельского источника (Мф. XXII, 12,13), воплощая не столько отчуждение от Бога, сколько многотрудный путь к Свету, тяжесть которого передана в замедленных анапестических строках, произносимых героем на пределе душевных и физических сил:

Ах, какие дороги-пути перевыстрадал за день!

Диво то, что дошел, хоть и места небитого нет.

Что не спросишь меня, почему я не в брачном наряде?

Видно, знаешь, что мне просто нечего молвить в ответ…

Христова притча о сеятеле в стихах-песнях о.Романа соотносится как с перепутьями исканий самого героя, так и с тревожным взглядом на судьбы современников. В отрыви-стых, чеканно-афористичных фразах в стихотворении Видать, до гробового вздоха… (1995), где каждая строфа увенчана укороченными, предельно энергичными строками, за-ключающими концентрат духовного содержания, композиционная форма горько-обличающего обращения героя к себе (Не сам ли сеял у дороги? // Что ж от кручины из-дыхать?) получает расширительное значение, делая адресатом этого обращения удалив-шихся от духовных ориентиров сограждан. В стихотворении А жатвы много. Делателей мало… (1993) поэтическое преломление притчевого сюжета о сеятеле и Царствии Не-бесном осуществлено в ракурсе гражданско-патриотической лирики. У о.Романа невозде-ланная жатва рифмуется с образом родной земли и отчуждением от нее русского чело-века – делателя с нравом неверного раба. К нему поэт-пастырь обращается с друже-ским увещеванием, в котором данные образы обретают художественное развитие:

А жатвы много. Делателей мало.

Но кто же ты, стоящий у межи?

Иль своего душа не принимала,

Что ищешь зерна в терниях чужих?..

Столь же многомерное творческое осмысление получают в произведениях о.Романа и Библейская история городов Содома и Гоморры и связанная с ней судьба Лотовой жены. В гражданской, сатирически звучащей, подобно лермонтовской Думе, элегии Верши-ны в наше время не для всех… (2001) кульминацией лирического монолога становится ассоциация современной России с проклятыми Богом городами (Откуда же Гоморра и Содом? // Откуда направление ко дну?). Противоречивое переплетение в современной душе привязанности к греховной страсти и жажды избавления от нее запечатлевается в произведениях о.Романа в образе Лотовой жены, которой в молитвенном самоуничижении уподобляет себя герой стихотворений Изнемогая от потерь… и Я пойду, где стоят ко-рабли… (1995). Пронзительность обращения к Богу в процессе исповеди о пройденном жизненном пути подчеркивается здесь сплошными мужскими рифмами (всюду с ударени-ем на последнем слоге в строке), создающими повышенное интонационное напряжение, эффект отрывистости сокрушенной речи. Поскольку в Евангельских словах Христа напо-минание о жене Лотовой звучит в связи с разговором о Судном дне, когда сын Челове-ческий явится (Лук.ХVII, 30-32), – в подтексте стихотворений о.Романа видится внут-реннее приготовление осознающего свой грех человека к предстоянию на Страшном Су-де:

Подобно Лотовой жене

Пытаюсь кары избежать.

Спешу к желанной стороне,

Взирая, окаянный, вспять.

Прости меня, когда, молясь,

В земных поклонах бью челом,

Перебираю четок вязь,

И стыну соляным столпом.

Ярким явлением притчевой поэзии о.Романа стало и стихотворение Блудный сын (2001). Поэтическое переложение известной Евангельской притчи, заостряющее драма-тичные перипетии ее сюжета, существенно обогащается вкраплениями, где звучит го-лос лирического я, поначалу кратко комментирующего события, а в завершении соеди-няющего свой голос с обращением раскаявшегося сына к Отцу. Внутренняя драматур-гия произведения основана на живом звучании голосов героев притчи и самого повест-вователя, который уже в первых строках определяет свой эмоциональный настрой в от-ношении к происходящему (Одно из мест Евангельского чтенья // Волнует сердце скор-бью без конца), затем пристально наблюдает за очистительным порывом блудного сына, давая свои ремарки (Надежда укрепляет); за психологическими деталями его речи: А в горле комом – грешен пред Тобою. // И называться сыном нету сил…. Далее, внут-ренне противясь всяческому безжалостному благочестию, герой проводит глубокое со-поставление Праведности старшего сына и милующей Любви Отца – сопоставление, в котором ощутимо знание о нелегком опыте не только мирской, но и внутрицерковной жизни:

Одна Любовь приемлет и спасает.

Она уже – Награда без наград.

А Праведность без Оной обрекает

Стоять столпом у растворенных Врат.

Повышенная стилевая экспрессия заключительного покаянного обращения блудного сына и одновременно самого лирического я к Отцу сопряжена с контрастом возвышен-ного слога и намеренно сниженной самохарактеристики, с расширительной интерпрета-цией притчевых образов. Сущностное качество поэтической притчи о.Романа – свобода от сухого дидактизма и лирическое отражение индивидуального духовного опыта про-тиводействия блудным стремнинам:

Я жрал рожцы мечтаний и деяний,

И был рабом у общего врага.

Изведал горе горькое скитаний,

И не дерзаю пасть к твоим ногам.

И, все-таки, когда приду с Надеждой,

Убогости моей не отвратись.

Я обойдусь без дорогой одежды –

Мне без тебя уже не обойтись.

Причастность поэзии иеромонаха Романа древнейшей традиции молитвенного псалмо-пения обусловила значимый диалог его лирического слова с Псалтирью – как в песне Что ты спишь, восстань, душе моя… (1987). Детально воспроизведенный конкретный эпизод сосредоточенной монашеской молитвы (Открываю книгу старую, // Покрываю плечи мантией) перерастает в изображение внутренней драмы Давида, скорбь и покаяние которого попадают в орбиту лирического переживания. Благодаря цитатной насыщенно-сти песни исповедальное слово автора, с болью вспомнившего жизнь свою прошедшую, и Священный текст предстают в диалогическом взаимопроникновении:

Велика ты, скорбь Давидова,

Велико и утешение.

Ты покаялся пред Господом,

И тебя Господь простил.

– Сердце чисто сотвори во мне,

Боже моего спасения,

Отврати лице от грех моих,

От мене не отврати.

Уединенный от мира, герой песенной поэзии о.Романа в то же время проявляет духов-ную открытость, художественно перевоплощаясь в Евангельских персонажей, что на-сыщает тексты произведений множеством перекличек со Священным Писанием. Так, в стихотворении Все моя молитва превозможет… (1982) он ощущает сопричастность мытарю, разбойнику, блуднице, ради которых принесена Крестная жертва, и, достигая покаянной высоты, дерзновенно взывает ко Христу: Дай испить мне за Тебя мученья, // Только укрепи и призови…. В покаянно звучащих стихотворениях Это знают все на-верняка… (1987), И коснется меня боль обмана… (1990) он видит свою немощную душу подобной проклятой Христом смоковнице (О, душе, в смоковнице сухой // Нашу наготу я узнаю) и вместе с тем, памятуя о Евангельской сцене молитвы фарисея и мыта-ря, с просветляющей надеждой стремится разглядеть в себе искренний порыв последнего: С этой болью пред Господом встану, // Мытаревы слова прошепчу…. В стихотворении же Прибит на крест моей неправдой… лирическое я мистическим образом достигает свидетельской сопричастности Распятию, покаянным слезам сомневающегося, отре-кающегося и вместе с тем глубоко кающегося апостола Петра:

О, Боже мой, я весь проказа!

Целуя Твой кровавый пот,

Гвоздиные целуя язвы,

Рыдаю горько, аки Петр.

Поэтическое прочтение и глубокое символическое осмысление получили в стихотворе-ниях-песнях иеромонаха Романа многие ключевые образы, сцены, эпизоды Библейского и собственно Евангельского повествования.

Предметом художественного осмысления становится здесь судьба уже первого челове-ка, запутавшегося, подобно птице обреченной, в сетях греха (Что, Адам, сидишь ты против Рая…, 1985). Бытийная драма Адама раскрывается в песне в горестном обраще-нии к нему лирического героя, причем голоса обоих сливаются в покаянном, наполнен-ным жаждой утраченного райского блаженства плаче, близком к народнопоэтической форме: Раю, мой Раю…. Расширение пространственно-временной перспективы произ-ведения происходит благодаря проекции ветхозаветных событий как на надысторический масштаб судеб всего тварного мира (Все живое, тем словам внимая, // Плакало, Адам, вместе с тобой), так и на закономерности духовного бытия лирического я: Слезы, струясь потоком, // Смойте всю скверну с меня! // Не был в аду потопа, // Видно, рожден для огня!...

Возникшая здесь ассоциация с потопом получает развитие в стихотворении Пожалей, дорогой, пожалей… (1991), где события Библейского повествования о потопе и пророче-ства о Страшном Суде, органично растворяясь в ткани философского пейзажа, выводят на аксиологию современной греховной цивилизации:

И грустит под Полярной звездой

Дольний мир и в погибель несется…

Первый мир был потоплен водой,

А второй для огня бережется…

Мистическая причастность Библейских событий вечности, жизни сегодняшнего чело-вечества нередко запечатлевается о.Романом в пейзажных образах, где чувственно-обыденное сплавляется со сферой, доступной лишь духовному зрению, – как в стихотво-рении Благовещение (2001):

И на заре, под радужным сияньем,

Без звонаря заколоколил Храм.

И все слилось в Архангельском лобзаньи:

Господь с Тобою, Дево Мариам!

Сочетание символической глубины и лирической проникновенности существенно у о.Романа и в произведениях, посвященных периоду земной жизни Христа. В стихотворе-нии Иерусалим (1992) лирический портрет столь значимого для Евангельского текста города моего Христа через контрастный эмоциональный фон (светлая моя мечта – горькая моя мечта) передает антиномию Иерусалима земного, обрекшего Спасителя на Крестные страдания, – и Иерусалима Небесного, образ которого не раз возникает в Биб-лии как воплощение Царства Небесного и вообще Церкви Божией – Христианской, вет-хозаветной и новозаветной [3] . Стихотворение же Евангелист Божественной рукой… (1989), выдержанное в духе и стиле размеренного старославянского эпического сказания о Христовом милосердии к покаявшейся блуднице, соединяет в своей речевой ткани драма-тические элементы – в притчевом ответе Христа на слова фарисея и Симона – и звучание лирического монолога, который являет глубину авторского вчувствования в Евангельский текст:

Целую пожелтелые листы,

Святые покаянные страницы.

Душе моя, блудница – это ты.

Да даст тебе Господь любовь блудницы!

Содержательным центром Евангельской поэзии иеромонаха Романа является Гол-гофско-Пасхальная тема. Примечателен в этой связи обращенный к ключевым вехам Страстной недели поэтический цикл 2001 г. Здесь и глубинное проникновение в трагиче-ский парадокс в умонастроении толпы, приветствовавшей Вход Господень в Иерусалим (Когда нелицемерное Осанна // Сметет нелицемерное Распни!), и благодарные автобио-графичные воспоминания о материнских рассказах о голгофских эпизодах в детские годы (Матушке Зосиме), и онтологический смысл Страстного Четвертка, когда творенью ноги омывает сам Бог, Великого Пятка и самого Воскресения, ставшего, как писал по-эт в стихотворении еще 1999 г., озарением тридневного гроба любой души (Христос Воскрес! Но с Ним ли мы?..).

Подробные картины голгофской драмы запечатлелись в песнях Гора Голгофа и По-ят Пилат Христа…. В центре первой – развертывание Евангельской антитезы двух раз-бойников, пригвожденных вместе со Христом – антитезы, получившей расширительный смысл в мотиве вечного испытания человечества Крестом: Своим Крестом Ты разделил людей // На тех, кто слева, и на тех, кто справа…. Драматизированная речевая ткань пес-ни в сюжетно заостренном мгновении последнего крестного мига, смертного часа яв-ляет онтологический в своих глубинах спор богоборческого слова разбойника, что сле-ва, и покаянного воззвания того, что справа, которое сопровождается лирическим комментарием:

И в этот миг, последний крестный миг

Ты оправдал поруганного Бога,

И капля правды, перевесив мир,

Ввела под своды райского чертога…

Описание решающего момента крестного мига размыкается в Пасхальную перспек-тиву Евангельского текста (Гора Голгофа, Пасхи Колыбель), а также в сферу молитвен-ного размышления поэта об обретении достойного венца собственного земного пути: Да оживет во мне хоть в смертный час // Разбойничья спасительная правда.

Всечеловеческий характер голгофских событий явлен и через противоречивое много-голосие беззаконного суда над Христом в песне Поят Пилат Христа…, где лирическое слово становится художественным итогом подробного воссоздания внутренней драма-тургии известных Евангельских эпизодов. Эта ключевая для Евангелия тема соотносится о.Романом с процессом покаянно-исповедального самоосмысления лирического я, как, например, в стихотворении Русский куколь (2001), где герой перевоплощается в припавшего ко Кресту разбойника, или в стихотворении Прискорбна заповедная доро-га… (2001), в котором обуздание человеком собственной греховности уподобляется лич-ной Пасхе, невозможной без тернового венца, и передается таким образным паралле-лизмом: Рыдай, душа, Иосифом Прекрасным, // Святись слезою Самого Христа. Гол-гофские мотивы составляют сердцевину и гражданско-партиотической лирики о.Романа, окрашивая в скорбные тона образ России – в стихотворениях Столько боли кругом… (1992), Еще не все объезжены места… (1993), Христос Воскрес!.. (1999):

Еще не все объезжены места,

Не до последней выплаканы строфы.

И всюду – Лик Распятого Христа,

И всюду – продолжение Голгофы.

Таким образом, грани соприкосновения поэзии иеромонаха Романа (Матюшина) с тек-стами Священных Книг обнаружились в сферах и лирической исповеди, и драматизиро-ванного эпического повествования, и в сквозных ассоциациях. Сознательное регуляр-ное обращение к пласту Евангельских образов, мотивов, сюжетов не может интерпрети-роваться здесь лишь в качестве пути к обогащению и расширению образного ряда. Глав-ная сверхзадача этого глубинного диалога – в постижении поэтом-певцом мистического преломления Библейского, Евангельского хронотопа как на сокровенное пространство внутренней жизни лирического я, так и на исторические судьбы родной земли и челове-ческой цивилизации в целом.

Список литературы

1. О духовном содержании, жанровой системе, основных мотивах поэзии иеромонаха Ро-мана (Матюшина) см.: Ничипоров И.Б. Песенно-поэтическое творчество иеромонаха Ро-мана (Матюшина): духовное содержание и образный строй // Духовные начала русского искусства и образования: Материалы III Всероссийской научной конференции. Великий Новгород, НовГУ им. Ярослава Мудрого, 2003. С. 218-235.

2. Ссылки на тексты произведений иеромонаха Романа даны по изданиям: Иеромонах Ро-ман Благословен молитвословья час. Избранные стихи и песнопения 1990-1997. СПб., Но-вый город,1997; Иеромонах Роман Русский куколь. Минск, Изд-во Белорусского Экзар-хата, 2002, а также по странице в Интернете: http://www.voskres.ru/pesni/

3. Библейская энциклопедия в 2-х книгах. М., 1990 (репринтное воспроизведение издания 1891 г.). Кн.1. С.334-335.

Скачать архив с текстом документа