23

  Георгины были только первыми в веренице букетов, что приносили в палату

к Эдварду. Принесли цветы от Джинджера Джонса, его старого наставника,

потом букет от учителей, потом от президента клуба выпускников, от Алисы и

от дюжины друзей. Должно быть, слух о случившемся распространялся по

Англии с быстротой молнии. Он даже вообразить не мог, сколько денег было

потрачено на телефонные разговоры. Сиделки поддразнивали его насчет обилия

поклонниц. Они ставили вазы сначала на полку, потом на пол вдоль стены,

превратив унылое бурое помещение в оранжерею. Он с трудом заставлял себя

смотреть на все это. Это Волынке теперь нужны цветы, разве не так?

  В разгар цветочной вакханалии кто-то подсунул ему контрабандный номер

"Таймс". Он подозревал в этом пухленькую сиделку с лондонским выговором,

но не был в этом уверен. Газета просто лежала у него на кровати, когда он

повернул голову.

  Мистер Уинстон Черчилль отдал приказ о мобилизации флота. Отменено

несколько выходных экскурсионных поездов. Франция и Россия готовятся к

войне с Германией, перестрелки на границах. Он нашел и свое имя, но в

заметке не было ничего такого, чего он не знал бы. В обычное время желтая

пресса раздула бы из такой истории сенсацию: как же, генеральский сын убит

под собственным кровом, собственным гостем. В придачу не обошлось бы без

прозрачных намеков на нравы, царящие в закрытых школах. Сейчас же война и

без того предлагала кучу сенсаций. Впрочем, возможно, пресса - еще один

повод, из-за которого за дверью дежурит полисмен.

  Глаза его устали от "Таймс", и он перестал читать. Он как раз взялся за

"Затерянный мир", когда услышал еще один знакомый голос, и все его мышцы

напряглись. Если бы не растяжки, он спрятался бы под кровать или выпрыгнул

в окно. А так - обречен! Книгу он спрятал под одеяло на случай, если ее

попробуют отнять, и стал терпеливо  поджидать  второго  посетителя,

пришедшего в столь неурочное время.

  Преподобный Роланд Экзетер - долговязый, с изможденным лицом - под

стать мертвецу, неизменно одевался в черные церковные одежды, напоминая

истерзанного пыткой святого, писанного Эль Греко в  самом  мрачном

расположении духа. Это сходство усугублялось естественной тонзурой на

седой голове, этаким любительским нимбом. Лицо его напоминало морду

меланхоличного, но все же самоуверенного мерина, сходство довершал резкий,

пронзительный голос. Заслуженный проповедник, святоша Роли пользовался,

возможно, большей известностью, чем архиепископ Кентерберийский. Алиса

называла его Черной Смертью.

  Он ворвался в палату, обеими руками прижимая к груди Библию, затормозил

и смерил племянника неприязненным взглядом.

  - Доброе утро, сэр, - произнес Эдвард. - Очень мило с вашей стороны

зайти.

  - Мой христианский долг - призывать грешников к покаянию, как бы

отвратительны ни были их проступки.

  - Вам пришлось рано выехать с Пэддингтона, правда?

  - Эдвард, Эдвард! Даже теперь Господь не отвратит лицо свое от тебя,

если ты искренне покаешься.

  - В чем покаюсь, сэр?

  Глаза святоши Роли сверкнули. Он, похоже, уверился в виновности своего

подопечного, но был не настолько глуп, чтобы затрагивать криминальные темы

при дежурившем за дверью полисмене.

  - В гордыне, суетности и сознательном неверии, разумеется.

  Право же, ему не обязательно было тащиться всю дорогу до Грейфрайерз,

чтобы опять завести свое. Вполне мог бы ограничиться еще одним из этих

своих до невозможности напыщенных писем.

  - В настоящий момент я не в состоянии обсуждать такие серьезные

предметы, сэр. - Эдвард до боли стиснул кулаки, спрятав их под одеялом. Не

помогло. За годы, прошедшие после гибели его родителей, два Экзетера вряд

ли обменялись и дюжиной дружеских слов. По счастью,  в  завещании

губернатора особо значилось, что Эдварду должна быть  предоставлена

возможность закончить Фэллоу, а то святоша мог бы и вытащить его оттуда.

Тут Роли не оставили выбора. Однако его представления о карманных деньгах

для ученика старших классов закрытой школы сводились к пяти шиллингам на

семестр: почти любой младшеклассник получал больше.

  Опять же по счастью, регулярную - и бескорыстную - помощь оказывал

мистер Олдкастл. Эдвард намеревался взять дела в свои руки сразу же по

достижении совершеннолетия, поскольку имел сильные подозрения, что деньги

его родителей давно уже провалились в бездонную глотку миссионерского

общества "Светоч". Пока же ему предстояло терпеть еще три года.

  Морщины святоши Роли сложились в подобие приторной улыбки сожаления.

  - Теперь-то видишь, что ты выбросил на ветер?

  - Что выбросил, сэр?

  - Все преимущества, какие были дарованы тебе. Уж не надеешься ли ты,

что после этого тебя примут в Кембридж?

  - Насколько я понимаю, любой англичанин невиновен до тех пор, пока его

вина не доказана.

  - Вот и дурак. Даже если тебя не вздернут на виселицу, все двери отныне

для тебя закрыты.

  В том, что говорил старый ханжа, возможно, и была доля истины, но он

откровенно наслаждался, готовясь обрушить огонь из всех орудий  на

лишенного возможности двигаться грешника. В его голосе зазвучало еще

больше скорби.

  - Готов ли ты помолиться со мною, Эдвард?

  - Нет, сэр. Я уже говорил вам, что не добавлю к своим недостаткам

лицемерие.

  Дядюшка подошел ближе, раскрывая Библию.

  - Послушай хотя бы Слово Божье!

  - С вашего позволения я предпочел бы не делать этого. - Эдвард вспотел

от напряжения. В обычной ситуации на этой стадии разговора он извинялся

как мог вежливо и выходил, однако сейчас он оказался в западне, и этот

прохвост знал это. Должно быть, ради этого он и приехал.

  - Осознай свои грехи, Эдвард! Вспомни скорбную участь твоего юного

друга, которого ты обрек на дьявольскую...

  - Сэр? - Это было уже слишком.

  - Первое послание Павла Коринфянам, - объявил Роли, раскрывая Библию. -

Начнем с тринадцатого стиха. - Его голос зазвучал органной трубой.

  Лицемер проклятый! Он ведь явился не справиться о здоровье племянника,

не спросить, что же произошло в действительности и чем он может помочь, не

выразить веру в его невиновность. Он пришел издеваться. Он предсказывал

Эдварду вечные муки в геенне огненной с первой их встречи и теперь

полагал, судя по всему, что они наступают раньше ожидаемого. Он не мог не

приехать и не понаслаждаться этим.

  Как только могли два брата быть такими разными?

  Эдвард зажмурился и подумал об Африке.

  Он вспомнил Ньягату, лежащую высоко в холмах у подножия горы Кения,

среди лесистых ущелий, залитых вечным солнечным светом. Ему  снова

припомнились африканские пейзажи под  безоблачным  небом,  бархатные

тропические ночи со звездами, висевшими прямо над кронами деревьев, словно

облака алмазной пыли. Перед глазами его стоял пыльный поселок с повисшим в

полуденном зное британским флагом, копающиеся в пыли куры, вялые собаки,

смеющиеся туземные ребятишки. Вот отец расставляет медикаменты в клинике;

вот мать дает на веранде урок математики стайке чернокожих юнцов, среди

которых затесалось двое или трое белых; вот старейшины, преодолевшие

многодневный путь, внимают в прохладной тени эйфорбии советам  или

суждениям Бваны; вот заезжий англичанин, попивая на закате джин с тоником,

развлекается разговором с мальчиком, будущим созидателем империи. Все это

представлялось совершенно естественным - разве не так росли все белые

люди?

  И ярче всего помнилась ему длинноногая, худющая девчонка с косичками,

верховодившая всеми мальчишками. Она выбирала, в какие игры они будут

играть, куда пойдут и что будут делать, и обсуждению это уже не подлежало.

Он вспомнил свой ужас, когда она уехала на родину, в Англию, в загадочное

древнее отечество, из которого ее родители уехали еще до ее рождения.

  - Эдвард?

  Его вновь окружали больница и боль.

  - Прошу прощения, сэр. Что вы сказали?

  Святоша Роли скорбно закатил глаза.

  - Как ты не видишь, что раскаяние и молитва - твоя единственная надежда

на спасение, Эдвард? Он разрешит все твои сомнения. Верую, Господи! Да

помоги мне, грешному!

  Замогильное завывание, похоже, успокаивало только охранника за дверью.

Племянника же от него бросило в жар.

  - Благодарю вас за то, что вы не пожалели времени и сил и приехали

повидаться со мною, сэр.

  Намеки с дядей Роландом не проходили.

  - Эдвард, Эдвард! Отец твой был заблудшим отступником, и посмотри, к

чему это его привело!

  Эдвард сделал попытку сесть, и нога взорвалась жгучей болью. Он

бессильно, исходя потом, опустился на подушки.

  - До свидания, сэр! - процедил он сквозь стиснутые от боли зубы. Его

начинало тошнить. - Спасибо за визит.

  Розовые пятна гнева проступили на впалых щеках Роли, и он захлопнул

Библию.

  - Ты все еще не понял? "Исход", глава двадцатая, стих пятый: "Не

поклоняйся и не служи им, ибо Я Господь Бог твой. Бог ревнитель,

наказывающий детей за вину отцов до третьего и  четвертого  рода,

ненавидящих Меня".

  - Мне до сих пор не доводилось видеть комедии на эту тему, - вздохнул

Эдвард, гадая, что за безумие кипит в этом старом маньяке. - Не

поклоняться кому?

  - Идолам! Ложным богам! Врагу Рода Человеческого! Твой отец опозорил

нашу страну, свой долг и свою расу! Перечитай, что написано в материалах

расследования - как он предал невинных дикарей, отданных под его опеку...

  - Невинных дикарей? Они были невинными, пока ваш церковный сброд не

потрудился над ними! Мои родители были бы еще живы, если бы кучка

длинноносых миссионеров...

  - Твой отец отверг Слово Божье, презрел законы своего народа и продал

душу Диаволу!

  Это сработало.

  - Вон! - вскричал Эдвард, отчаянно дергая за шнур звонка. - Убирайтесь,

пока я не швырнул в вас чем-нибудь!

  - Я предупреждал его, что Бога не обмануть!

  - Сестра! Констебль! Сиделка!

  - Снизойди к нам, погрязшим во грехе... - декламировал его дядя,

закатив глаза так, словно разглядывал электрическую лампочку на потолке.

  В дверях появился долговязый полисмен. По коридору торопились шаги.

  - Выведите отсюда этого маньяка! - крикнул Эдвард.

  - ...во грехе, что так просто дается нам...

  - Сестра! Он сумасшедший и меня с ума сведет! Он оскорблял моих

родителей!

  - Ибо написано...

  - У него мания проповедовать! Уберите его отсюда! - Чтобы его слова

подействовали, Эдвард схватил миску в форме почки и швырнул ее, целясь в

книгу, которую его дядя прижимал к груди. К несчастью, в это мгновение

старик повернулся. Миска, описав в воздухе плавную дугу, ушла в сторону. В

палату вступила старшая сиделка, и тут же послышался звон, означавший, что

Эдвард попал в вазу.

  Она смерила его стальным взглядом:

  - Что все это значит?

  - Он оскорблял моего отца...

  Слишком поздно он заметил выражение лошадиного лица святоши Роли. Он не

мог уже взять назад ни своих слов, ни своих действий.

  Он проявил насилие!

  Старшая сиделка что-то сказала - он не слышал, как не видел и крупной,

ширококостной женщины в накрахмаленном халате и белой шапочке. Вместо нее

он видел обвинителя в черной мантии и парике. Он слышал требование

ответить присяжным на один-единственный вопрос. Он знал: этот вопрос

неизбежен. Неизбежен, как ночь, приходящая на смену дню:

  - Вспомните, приходилось ли вам обсуждать вашего отца с Тимоти Боджли?

Предыдущая главаСодержание Следующая глава