НЕКТО ИЕВШЕ

  Они виделись не так уж давно. Как обычно, Иосиф ужинал в благоухавшем

мускусом и миррой шатре отца, с теми своими братьями, точнее сказать -

сводными братьями, что как раз находились на месте: другие, присматривая

за другими стадами, жили несколько поодаль, на полночь, в долине, на

которую глядели горы Гевал и Гаризим, близ одного укрепленного города и

священного места, называвшегося Сихем или Шекем, "затылок", а также

Мабарфа, то есть "проход". С жителями Шекема Иакова  связывали  и

религиозные дела; ибо хотя почитаемое там божество было разновидностью

сирийского овчара и прекрасного владыки Адониса и того изуродованного

вепрем цветущего юноши, Таммуза, которого внизу звали Усири, жертвой, но

уже очень давно, во времена Авраама и сихемского первосвященника царя

Мелхиседека, божество это приобрело особый духовный облик, закрепивший за

ним имя Эль-эльон, Баал-берит, то есть Всевышний, Глава завета. Творец и

Владыка неба и земли. Такой взгляд казался Иакову правильным и приемлемым,

и он был склонен видеть в шекемском растерзанном сыне истинного всевышнего

бога, бога Авраама, а в сихемитах своих единоверцев, тем более что,

согласно надежному, переходившему из поколенья в поколенье преданию, сам

первопришелец назвал однажды в разговоре - это была ученая беседа с

содомским старостой - познанного им бога "Эльэльон", а значит, отождествил

его с Баалом и  Адоном  Мелхиседека.  Сам  Иаков,  духовный  внук

первопришельца, много лет назад, возвратись из Месопотамии и раскинув свой

стан перед Сихемом, поставил там жертвенник этому богу. Он построил там

также колодец и купил право выпаса, хорошо заплатив за него шекелями

серебра.

  Позднее между Сихемом и людьми Иакова пошли нелады, последствия которых

оказались ужасны для города. Но мир был восстановлен, и прежние связи

возобновились, так что часть скота Иакова всегда паслась на шекемских

выгонах, а часть его сыновей и пастухов всегда находилась вдали от лица

его из-за этих стад.

  В ужине, кроме Иосифа, участвовали два сына Лии, костлявый Иссахар и

Завулон, который ни во что не ставил пастушескую жизнь, но и не хотел быть

землепашцем, а желал только одного - стать моряком. С тех пор как он

побывал на море, в Аскалуне, он не представлял себе ничего более высокого,

чем это занятие, и любил рассказывать всякие небылицы о приключеньях и о

двуполых чудовищах, что жили по ту сторону вод, куда можно было добраться

на корабле: о людях с бычьими или львиными головами, двуглавых, двуликих,

у которых были сразу и человеческое лицо, и морда овчарки, так что они

попеременно лаяли и разговаривали, о ластоногих и о всяких других

диковинках... Еще ужинали в шатре Иакова расторопный Неффалим, сын Валлы,

и оба отпрыска Зелфы, прямодушный Гад и Асир, который, как обычно,

старался захватить лучшие куски и всем  поддакивал.  Что  касалось

единоутробного брата Иосифа, ребенка Вениамина, то он жил еще при женщинах

и был слишком мал, чтобы ужинать с гостями; а сегодня в доме был гость.

  Человек по имени Иевше, который называл свое место Таанак и рассказывал

за едой о голубях тамошнего храма и о рыбках в его прудах, уже несколько

дней находившийся в пути с черепком, поскольку таанакский градоправитель

Ашират-яшур - его называли царем, но это было преувеличеньем - сплошь

исписал этот черепок посланьем своему "брату", князю Газы, по имени

Рифат-Баал; пожелав Рифат-Баалу, чтобы тот был счастлив в жизни и чтобы

все сколько-нибудь влиятельные боги дружно воспеклись о его благе, а также

о благе его дома и его детей, Ашират-яшур сообщал, что не может послать

"брату" леса и денег, которых тот более или менее справедливо от него

требует, поелику первого у него нет, а вторые крайне нужны ему самому, но

зато посылает ему с Иевше необычайно могущественное глиняное изваяние

своей личной и общетаанакской покровительницы, богини Ашеры, дабы таковое

принесло ему благодать и помогло преодолеть потребность в деньгах и лесе,

- так вот, этот Иевше, человек с козлиной бородкой, от шеи до лодыжек

закутанный в яркую шерсть, завернул к Иакову, чтобы узнать его суждения,

преломить его хлеб и переночевать у него перед дальнейшим путешествием к

морю, а Иаков радушно принял гонца, попросив его только, чтобы изваянье

Аштарты, фигурку женщины в шароварах, с венцом и покрывалом, охватившей

обеими руками крошечные свои груди, тот держал в некотором отдалении от

него, Иакова. Вообще же он встретил гостя без предубежденья, памятуя

старинное предание об Аврааме, который в гневе прогнал от себя в пустыню

одного дряхлого идолопоклонника, но получил за свою нетерпимость выговор

от господа и вернул в свой дом ослепленного старика.

  Обслуживаемые двумя рабами в свежевыстиранных полотняных балахонах,

старым Мадаи и молодым Махалалиилом, сотрапезники, сидя на подушках вокруг

циновки (Иаков твердо держался этого обычая отцов и слышать не хотел о

том, чтобы сидеть на стульях, как то было заведено у городской знати по

образцу великих царств Востока и Юга), поужинали маслинами, жареным

козленком и добрым хлебом кемахом, а запили эту еду отваром из слив и

изюма, поданным в медных кружках, и сирийским вином, разлитым в чаши

цветного стекла. Хозяин и гость вели рассудительные беседы, к которым, во

всяком случае, Иосиф прислушивался очень внимательно, - беседы частного и

общественного характера насчет божественных и земных дел, а также по

поводу политических слухов; о семейных обстоятельствах Иевше и его

служебном положении при Ашират-яшуре, владыке города; о его путешествии,

для которого он воспользовался дорогой, идущей через Изреельскую равнину и

нагорье, причем по горному водоразделу ехал верхом на осле, а продолжать

путь отсюда вниз, к стране филистимлян, намерен был на верблюде, приобретя

его завтра в Хевроне; о ценах на скот и на зерно у него на родине; о

культе Цветущего Шеста Ашеры Таанакской, и о ее "персте", то есть оракуле,

через посредство которого она разрешила отправить в путь одно из своих

изваяний в качестве Ашеры Дорожной, чтобы оно усладило сердце Рифат-Баала

в Газе; о ее празднике, отмеченном недавно всеобщими, весьма необузданными

плясками и съедением огромного количества рыбы, а также тем, что мужчины и

женщины поменялись одеждами в знак провозглашенной жрецами двуполости

Ашеры, ее причастности и к женской, и к мужской стати. Тут Иаков погладил

бороду и перебил гостя несколькими каверзными вопросами: кто защитит место

Таанак, покуда изваяние Ашеры будет в пути; как понимать отношение

путешествующего изваяния к владычице города и не нанесет ли отсутствие

части ее естества заметного урона ее могуществу? На это Иевше отвечал, что

если бы дело действительно так обстояло, то вряд ли бы перст Ашеры велел

отправить ее в дорогу, и что по учению жрецов вся сила божества заключена

в любом его изваянии. Еще Иаков мягко указал на то, что если Аширта

является и мужчиной и женщиной, то есть сразу и Баалом и Баалат, и матерью

богов, и царем небесным, ее следует приравнять не только к почитаемой в

Синеаре Иштар, не только к Исет, почитаемой в нечистой земле Египетской,

но также к Шамашу, Шалиму, Адду, Адону, Лахаме и Даму, короче говоря, к

владыке мира и высочайшему богу, и получается, что дело идет в общем-то об

Эль-эльоне, боге Авраама, создателе и отце, а его ни в какое путешествие

отправить нельзя, потому что он царит надо всем, и служат ему вовсе не

тем, что едят рыбу, а только тем, что живут в чистоте и падают перед ним

ниц. Но такое соображение не встретило у Иевше особого сочувствия. Подобно

тому как солнце, возразил он, всегда оказывает свое действие через

какое-то путеводное светило и в нем предстает, подобно тому как оно

уделяет от своего света планетам, а уж они, каждая на свой лад, влияют на

судьбы людей, так и божественное начало сказывается в отдельных божествах,

среди которых владыка-владычица Ашират, например, являет божественную

силу, как известно, в земном плодородье и выходе природы из преисподней,

ежегодно превращаясь из сухого шеста в цветущий, а по такому случаю вполне

уместны некоторая необузданность в еде и плясках и даже кое-какие иные,

связанные с праздником Цветущего Шеста утехи и вольности, поскольку

чистота присуща лишь Солнцу и неделимой прабожественности, но отнюдь не ее

планетным ипостасям, и четко разграничивая понятия "чистый" и "священный",

разум обнаруживает, что священность не связана или не обязательно связана

с чистотой... Иаков отвечал на это очень вдумчиво: он, Иаков, не хочет

никого обижать, а тем более гостя своей хижины, закадычного друга и посла

могущественного царя, порицая взгляды, внушенные тому родителями и писцами

таблиц. Но и Солнце - это только творенье Эль-эльона, и как таковое хоть и

божественно, но не является богом, что разуму и надлежит различать. Тот не

в ладу с разумом и рискует прогневить ревнивого господа, кто поклоняется

какому-либо его творению, а не ему самому, и гость Иевше сам расписался в

том, что местные боги - это производные бога, - от более обидного

обозначения, он, Иаков, из любви к гостю и вежливости воздержится. Если

бог, сотворивший Солнце, путеводные знаки, планеты и землю, - бог

высочайший, то он также и единственный бог, а о других в этом случае лучше

вообще не говорить, не то их пришлось бы обозначить этим нежелательным

именем, поскольку понятие "высочайший бог", разум должен приравнять к

понятию бога единственного... Вопрос о различье и тождестве этих двух

понятий, высочайшего и единственного, вызвал долгие словопрения, которые

хозяин готов был вести до бесконечности и, дай ему волю, продолжал бы до

полуночи или даже всю ночь. Однако Иевше перевел разговор на дела мира и

его царств, на раздоры и происки, о которых он как друг и родственник

ханаанского градодержца знал больше, чем обыкновенный человек: речь пошла

о том, что на Кипре, который он называл Алашией, свирепствует чума, что

она унесла множество людей, но не всех, как то утверждал правитель этого

острова в своем письме фараону преисподней, чтобы оправдать почти полное

прекращение поставок меди; что царь государства Хетта или Хатти носит имя

Шуббилулима и располагает столь большой военной силой, что грозится

захватить богов митаннийского царя Тушратты, хотя тот состоит в свойстве с

великой фиванской династией; что вавилонский кассит стал как огня бояться

ассурского первосвященника, стремящегося выйти из-под власти законодателя

и основать на реке Тигре особое государство; что благодаря сирийской

контрибуции фараон сильно обогатил жречество своего бога Аммуна и на эти

же деньги построил Аммуну новый храм с тысячью колонн и ворот, но что

довольно скоро приток этих средств уменьшится, так как города Сирии

страдают от опустошительных набегов разбойников-бедуинов, а на севере все

шире распространяется хеттская держава, оспаривающая у людей Аммуна

господство в Ханаане, и многие аморитские князья поддерживают этих

чужеземцев в их борьбе против Аммуна. Тут Иевше подмигнул одним глазом,

вероятно, затем, чтобы по-дружески намекнуть слушателям, что и Ашират-яшур

не чурается такой политики, но как только перестали говорить о боге,

интерес хозяина к беседе заметно убыл, разговор заглох, и сидевшие

поднялись: Иевше - чтобы удостовериться, что с Астартой Дорожной ничего не

стряслось, и затем лечь спать; Иаков - чтобы с посохом обойти свой стан,

взглянуть на женщин и на скот в стойлах. Что касается его сыновей, то у

шатра Иосиф отделился от остальных пятерых, хотя сначала собирался пойти с

ними. Прямодушный Гад внезапно сказал ему:

  - Убирайся, шалопай и паскудник, ты нам не нужен!

  Иосифу не понадобилось долго думать, чтобы ответить:

  - Ты похож на бревно. Гад, по которому еще не прошелся струг, и на

бодливого козла в стаде. Если я передам твои слова отцу, он накажет тебя.

А если я передам их Рувиму, нашему брату, он, по своей справедливости,

задаст тебе жару. Но пусть будет так, как ты говоришь: если вы пойдете

направо, я пойду налево, и наоборот. Я-то вас люблю, но вам я, увы, внушаю

отвращение, а сегодня - особенно, потому что отец подал мне кусок козленка

и ласково на меня поглядывал. Поэтому я одобряю твое предложение, чтобы

избежать свары и чтобы вы нечаянно не впали во грех. Прощайте!

  Гад слушал это с презрительным выражением лица, не поворачивая головы,

но все же ему было любопытно, какой сейчас опять найдется у мальчишки

ответ. Затем он сделал грубый жест и ушел с остальными, а Иосиф пошел

один.

  Он совершил небольшую вечернюю прогулку - если только то удрученное

состоянье, в каком из-за грубости Гада, при всей удовлетворенности удачным

своим ответом, находился сейчас Иосиф, позволяет назвать это хожденье

словом "прогулка", обозначающим нечто все же приятно-увеселительное. Он

побрел вверх по холму, по отлогому восточному склону, и, быстро достигнув

гребня, откуда открывался вид на юг, увидел слева в долине белый от

лунного света город, его толстые стены с четырехгранниками угловых башен и

ворот, колоннаду его дворца, окруженный широкой террасой массив его храма.

Он любил смотреть на город, где жило так много людей. Смутно видна была

отсюда и усыпальница его семьи, купленная некогда по всем правилам

Авраамом у хеттеянина Двойная Пещера, где покоился  прах  предков,

праматери-вавилонянки и позднейших старейшин: карнизы каменных ворот

двойного склепа вырисовывались у обводной стены в левой ее части; и

благоговейные чувства, источником которых является смерть, смешались в его

сердце с симпатией, которую внушил ему вид многолюдного города. Потом он

вернулся, отыскал колодец, освежился, вымылся и умастил свое тело, после

чего и начал то несколько вольное заигрывание с луной, за которым застал

его озабоченный каждым его шагом отец.

Предыдущая главаСодержание Следующая глава