О ДОЛГОМ ВРЕМЕНИ ОЖИДАНЬЯ

  Вот как обозначилась первая, краткая и предварительная полоса долгого

пребывания Иакова у Лавана, пролог, длившийся всего один месяц  и

закончившийся заключением нового договора, уже на определенный срок, и

притом на очень большой. Это был и брачный договор, и вместе договор о

службе, смесь того  и  другого,  с  какой  чиновник  машким,  или

судья-заседатель, вероятно, еще не часто, но все-таки уже раз-другой имел

дело, - во всяком случае, он признал этот документ правомочным и, по воле

обеих сторон, имеющим законную силу. Грамота в двух экземплярах была для

вящей ясности составлена в виде разговора; речь Иакова и речь Лавана

приводилась дословно, и благодаря этому было ясно, как они пришли к своему

полюбовному соглашению. Такой-то сказал такому-то: "Отдай мне свою дочь в

жены", - и тот спросил: "А что ты мне дашь за нее?" И у первого ничего не

было. Тогда второй сказал: "Коль скоро у тебя нет ни вена, ни даже залога,

который я мог бы повесить невесте на пояс в знак сговора, прослужи мне

столько лет, сколько дней в неделе. Это и будет твое выводное, и, когда

истечет срок службы, ты получишь невесту, чтобы спать с ней, и в придачу

мину серебра и служанку, которую я дам девице в приданое, причем две трети

мины будут покрыты стоимостью служанки, а одну треть я выплачу наличными

или же дарами поля". Тогда первый сказал: "Пусть будет так". Именем царя

быть по сему. Оба взяли по дощечке. Кто нарушит этот договор незаконным

своим поведением, тот не жди добра.

  Соглашение это было убедительно, судья мог признать его справедливым, и

с чисто хозяйственной точки зрения Иакову тоже не на что было жаловаться.

Если он должен был дяде мину серебра в шестьдесят шекелей, то семи лет

службы даже не хватало, чтобы погасить этот долг; среднее жалованье

наемного раба составляло всего шесть шекелей в год, и значит, семилетний

заработок долга не покрыл бы. Иаков, правда, хорошо чувствовал, что

хозяйственный аспект в данном случае обманчив и что если бы существовали

на свете какие-то справедливые, божьи весы, то чаша, на которую брошено

семь лет жизни, высоко взметнула бы чашу с миною серебра. Но в конце

концов эти годы ему предстояло прожить вблизи Рахили, а это делало его

жертву любовно-радостной, и, кроме того, с первого же дня действия

договора Рахиль становилась его законной невестой, благодаря чему никакой

другой мужчина не смел к ней приблизиться, не взяв на себя столь же тяжкой

вины, как совращенье замужней женщины. Увы, они должны были ждать друг

друга семь лет, двоюродные брат и сестра; они должны были перейти на

совсем другую, чем нынешняя, возрастную ступень, прежде чем смогут родить

друг с другом сынов, а это было горькое требование, свидетельствовавшее

либо о жестокости Лавана, либо о недостатке у него воображения, во всяком

случае, снова и самым выразительным образом показывавшее, что это человек

бессердечный и лишенный симпатии. Вторым неприятным обстоятельством были

необычайная скупость и стремление обсчитать ближнего, заявлявшие о себе в

той части договора, что касалось приданого, этого отцовского, отсроченного

на семь лет дара, который не сулил бедному Иакову никакой выгоды, ибо

какая-то служанка неведомых качеств была бессовестно оценена вдвое дороже

в денежном выражении, чем стоил вообще-то здесь или на западе средней руки

раб. Но и с первой, и со второй неприятностью приходилось мириться. Время

более выгодных сделок, Иаков это ощущал, должно было еще прийти, - он

чувствовал в душе у себя обетование выгодных сделок и тайную, необходимую

для них силу, несомненно превосходившую ту, что была в груди у этого беса

преисподней - его тестя, у этого арамеянина Лавана, чьи глаза стали

прекрасны в Рахили, его дочери. А что касалось семи лет, то их нужно было

начать и прожить. Легче было бы их проспать; но не только ввиду

невозможности этого Иаков подавлял в зародыше такое желание, а еще и

находя, что лучше все-таки деятельно бодрствовать.

  Это он и делал, и это же надо бы делать рассказчику, а не воображать,

будто, сказав: "Прошло семь лет", он может проспать время и через него

перепрыгнуть. Рассказчикам, спору нет, свойственно говорить такие общие

слова, но все же подобное заклинанье, раз уж к нему приходится прибегать,

должно произноситься не иначе, как со значеньем, не иначе, как с робостью

от почтительного уважения к жизни, чтобы и для слушателя оно прозвучало

веско и осмысленно и он удивился бы, как же они все-таки умудрились

пройти, эти необозримые или обозримые только для разума, но не для души

семь лет - и притом так, словно это были не годы, а дни. Известно же

предание, что семь лет, которых Иаков сначала боялся до отчаяния,

показались ему за несколько дней, и предание это, само со бой разумеется,

восходит в конечном счете к собственным его словам, оно, как говорится,

аутентично, да и совершенно понятно. Тут не было никакого сна наяву и

вообще никакого волшебства, кроме волшебства самого времени, большие

отрезки которого проходят так же, как малые - ни быстро, ни медленно, а

просто проходят. В сутках двадцать четыре часа, и хотя час - это

значительный промежуток, охватывающий изрядный кус жизни и тысячи ударов

сердца, от утра до утра, во сне и бдении, - двадцать четыре таких

промежутка все же проходят неведомым тебе образом, и столь же неведомым

образом проходят семь таких суток жизни, то есть неделя, а всего четырех

таких отрезков достаточно для того, чтобы луна пробежала через все свои

фазы. Иаков не рассказывал, что семь лет прошли для него "так быстро", как

несколько дней, он не хотел умалять вес одного дня жизни этим сравнением.

И день проходит не "быстро", но он проходит со своими временами дня:

утром, полднем, послеполуденными часами и вечером, - проходит такой же,

как многие другие, и так же, со своими временами года, от начала до

начала, такой же, как многие другие, столь же не поддающимся определению

образом проходит и год. Вот почему Иаков и передал, что семь лет

показались ему за несколько дней.

  Незачем напоминать, что год состоит не только из своих времен, не

только из круговращенья от весны, зеленых лугов и стрижки овец через жатву

и летний зной, первые дожди и осеннюю пахоту, снег и заморозки снова к

розовым цветам тамариска; что это только обрамление, а год - это

внушительная вязь жизни, море происшествий. Такую же вязь из мыслей,

чувств, дел и событий образует и день, и час тоже - в меньшем масштабе,

если угодно; но различия в величине между отрезками времени довольно

условны, и масштаб их определяет заодно и нас, наше восприятие, нашу

настроенность, нашу приспособляемость, так что при случае семь дней или

даже часов - это море, плавание в котором требует больше сил и смелости,

чем плавание в море целого семилетия. Впрочем, при чем тут смелость! Как

ни входи в этот поток - с веселой отвагой или робея, - чтобы жить, надо

ему отдаться, а больше ничего и не требуется. Уносит он нас стремительно,

однако стремительность эта ускользает от нашего внимания, и когда мы

оглядываемся, то оказывается, что место, где мы вошли в него, давно

позади, на расстоянье от нас, например, в семь лет, которые прошли, как

проходят и дни. Больше того, нельзя даже заключить и различить, как

отдается человек времени - с радостью или с робостью; необходимость

отдаться времени выше таких различий, она их сводит на нет. Никто не

утверждает, что Иаков приступил к этим семи годам с радостью; ведь только

по их истечении он приобретал право родить с Рахилью детей. Но это была

умственная печаль, которую в большой мере ослабляли и устраняли факторы

чисто органические, определявшие его отношение ко времени - и времени к

нему. Ведь Иакову суждено было прожить сто шесть лет, и если ум его этого

не знал, то тело его и душа его плоти знали это, а потому семь лет были

для него хоть и не таким малым сроком, как для бога, но все же и далеко не

столь долгим, как для того, кому суждено прожить только пятьдесят или

шестьдесят лет, и душа его могла относиться к ожиданью спокойней. И

наконец, для всеобщего успокоения, нужно указать еще на то, что время

ожиданья, ему назначенное, не являлось чистым временем ожиданья - для

этого оно было слишком долгим. Чистое ожидание - это пытка, и никто не в

силах в течение семи лет или хотя бы семи дней сидеть или ходить

взад-вперед и ждать, как порой случается ждать в течение часа. В большем и

большом масштабе это невозможно потому, что тогда ожидание настолько

разбавляется и разжижается, а с другой стороны, так сильно смешивается с

жизнью, что на долгие отрезки времени оно вообще предается забвению, то

есть отступает в глубины души и уже не осознается. Поэтому полчаса

сплошного и чистого ожидания могут быть ужаснее и представлять собой более

жестокое испытание терпенья, чем необходимость ожиданья в оболочке семи

лет жизни. Если то, чего мы ждем, близко, то как раз в силу своей близости

оно раздражает наше терпенье гораздо острее и непосредственнее, чем

издалека, превращая его в нетерпенье, истощающее нервы и мышцы, и делая из

нас больных, которые буквально не находят себе места, тогда как ожидание,

рассчитанное на долгий срок, не нарушает нашего покоя и не только

позволяет нам, но и заставляет нас думать о других делах и делать другие

дела, ибо мы должны жить. Вот как получается то поразительное положение,

что независимо от страстности ожиданья оно дается тебе не тем трудней, а

тем легче, чем дальше во времени то, чего ждешь.

  Правдивость этих утешительных рассуждений - истина, сводящаяся к тому,

что природа и душа всегда находят выход из трудного положения  -

обнаружилась и подтвердилась в случае Иакова даже особенно ясно. Он служил

Лавану главным образом в качестве пастуха-овчара, а у пастуха, как

известно, много свободного времени; по меньшей мере несколько часов, а то

и полдня удел его - праздная созерцательность, и если он чего-то ждет, то

оболочка деятельной жизни на его ожиданье не очень толста. Но тут-то и

сказалась необременительность ожиданья, рассчитанного на долгий срок; ведь

об Иакове никак не скажешь, что он не находил себе места или бегал по

степи, схватившись за голову. Нет, на душе у него было очень спокойно,

хотя вместе и немного печально, и ожидание составляло не верхний голос, а

лишь генерал-бас его жизни. Конечно, он думал также о Рахили и о детях,

которых надо было родить с ней, когда вдали от нее, в обществе пса

Мардуки, опершись локтем о землю, а щекой на ладонь или скрестив на

затылке руки и закинув ногу на ногу, он лежал где-нибудь в тени скалы или

куста или же, опираясь на посох, стоял среди широкой равнины и следил за

овцами, - но все-таки думал он не только о ней, а еще и о боге, и обо всех

историях, близких и далеких, о своем бегстве и странствии, о Елифазе и о

гордом сновиденье в Вефиле, о празднике проклятия Исава, о слепом Ицхаке,

об Авраме, о башне, о потопе, об Адапе или Адаме в райском саду... и тут

вспоминал о саде, заложить который благословенно помог бесу Лавану к

великой пользе для его хозяйства и достатка.

  Нелишне знать, что в первый договорный год Иаков еще не пас или только

изредка пас овец, предоставляя это по большей части двадцатишекельному

Абдхебе или даже Лавановым дочерям; что же касалось его самого, то по

желанью и приказанью дяди он участвовал в работах, явившихся следствием

его благословенной находки, - в устройстве водоотвода и пруда, для чего

была использована естественная лощина, стены которой, выровняв ее лопатой,

обмуровали, а дно зацементировали. Наконец, появился сад - а Лаван

придавал очень большое значенье тому, чтобы и к этому начинанью племянник

непосредственно приложил свою благословенную руку, ибо теперь Лаван уже

убедился в действенности выманенного благословенья и радовался, что так

умно и на такой долгий срок заставил эту действенность служить своим

хозяйственным интересам. Разве не было яснее ясного, что сын Ревекки

приносит счастье чуть ли не вопреки собственной воле, что одним своим

присутствием он дает толчок и неожиданный ход делам, обреченным, казалось,

на вечный застой? Какая вдруг пошла работа,  какая  многообещающая

деятельность закипела на усадьбе Лавана и на его поле: тут и копали, и

стучали молотками, и пахали, и сажали деревья! Лаван занял денег, чтобы

сделать необходимые для расширенья хозяйства закупки: сыновья Ишуллану из

Харрана дали ему ссуду, хотя они и проиграли судебное дело против него.

Это были люди холодные, трезво-деловые, к личным обидам совершенно

нечувствительные, отнюдь не считавшие поражение в тяжбе причиной не

заключать с человеком, выигравшим у них эту тяжбу, новой сделки, и притом

как раз потому, что хозяйственный козырь, которым он их побил, сделал его

в их глазах надежным должником, и давать ссуду под этот козырь они могли

без опаски. Так оно и бывает в хозяйственной жизни, и Лаван этому не

удивлялся. Заем нужен был ему хотя бы для того, чтобы оплачивать и кормить

трех новых домочадцев, наемных рабов, которых он взял напрокат у одного

городского владельца и которым Иаков давал заданья, после чего, не щадя и

собственных рук, следил за стараньями их мышц как надсмотрщик и как

начальник. Ведь его положение в доме, и без всяких договоров на этот счет,

не шло, разумеется, ни в какое сравненье с положением этих остриженных и

клейменых наемников, у которых имя их хозяина было написано на правой руке

несмываемой краской. Нет, семилетний договор, хранившийся  внизу  у

терафимов в глиняном ларце, никоим образом не ставил его на одну доску с

этими рабами. Он был хозяйским племянником, был женихом, он был, кроме

того, владыкой источника и потому главным строителем водоотвода и главным

садовником - Лаван сразу признал за ним эти права, и на это у Лавана были

причины.

  Он полагал также, что у него есть причины поручать Иакову большую часть

закупок всяческих орудий, строительных материалов, семян и рассады,

закупок, в которые ввиду затеянных новшеств и вкладывались ссудные деньги.

Он верил в легкую руку племянника, и по праву; ибо так он все же тратился

меньше и получал лучший товар, чем если бы он, человек неблагословенный и

мрачный, закупал его сам, хотя Иаков и наживался на этом и уже тогда начал

закладывать слабую еще, правда, основу позднейшего своего благосостоянья.

Ибо, ведя торговые дела в городе и в отдаленных селениях, он не сковывал

себя ролью только Лаванова уполномоченного и посредника, а действовал,

скорее, как перекупщик и свободный купец, и притом купец такой умелый,

ловкий, обходительный, обаятельный, что всегда, платя ли наличными или,

как это часто бывало, совершая обмен, он урывал большую или меньшую

прибыль себе, так что фактически небольшое собственное стадо овец и коз

было у него еще до того, как он по-настоящему начал ходить за стадом

Лавана. Бог-вседержитель под звуки арф возгласил, что в дом Ицхака Иаков

должен вернуться богатым, и это было одновременно обетованием и приказом,

- приказом постольку, поскольку без содействия человека обетования,

конечно, не могут исполниться. Неужели он должен был выставить лжецом

вседержителя бога, преступно посрамив его слово из чистого разгильдяйства,

да еще из непомерной щепетильности в отношении дяди, который мрачно

мирился со всеми  суровостями  хозяйственной  жизни,  хотя  никогда

по-настоящему не умел извлекать из них прибыль? У Иакова даже в мыслях не

было брать на себя такую вину. Не нужно думать, что он лгал Лавану и тайно

его обсчитывал. Тот в общем знал, как ведет себя Иаков, а в частных

случаях, когда это поведение бывало очевидным, закрывал на него в

переносном смысле глаза, а буквально - один глаз, и притом с отвисшим

уголком рта. Он видел, что почти всегда все равно получает большую выгоду,

чем получил бы, действуя на свой незадачливый риск, да и было у него

основание бояться Иакова и смотреть на его проделки сквозь пальцы. Тот был

очень обидчив, и обращаться с ним надо было осторожно, щадя  его

благословенную стать. Он сам заявил об этом со всей откровенностью и раз

навсегда предупредил Лавана на этот счет.

  - Если ты, господин мой, - сказал он, - будешь браниться и спорить со

мной из-за каждой мелочи, которая перепадет мне при торговле у тебя на

службе, и будешь косо глядеть на меня, когда иной раз хитроумие раба

твоего принесет выгоду не только тебе, ты расстроишь мне сердце в груди и

благословение в теле и добьешься только того, что твои дела перестанут мне

удаваться. Торговцу Белану, у которого я купил для тебя семенное зерно,

необходимое для расширенья твоего поля, господь, бог мой, сказал во сне:

"Ты торгуешь не с кем иным, как с Иаковом, благословенным, чью главу и чьи

стопы я храню. Поэтому ты берегись и клади ему на каждый из пяти гур

зерна, которые он хочет купить у тебя за пять шекелей, двести пятьдесят

сила, а не двести сорок и, уж конечно, не двести тридцать, как ты мог бы,

пожалуй, положить Лавану, - а не то смотри у меня! Вместо первого шекеля

Иаков даст тебе девять сила масла, вместо второго - пять мин шерсти, и еще

ты получишь хорошего кладеного барана, который стоит полтора шекеля, а на

остальные деньги - ягненка из его стада. Вот чем он заплатит тебе за твои

пять гур зерна вместо пяти шекелей, а еще он заплатит тебе приветливыми

взглядами и поднимающими настроенье речами, так что тебе будет приятно

иметь дело с твоим покупателем. Но если ты вздумаешь содрать с него

больше, то берегись! Тогда я подберусь к твоему скоту и напущу на него

всяческую заразу, а на жену твою - бесплодие, а на детей, которые у тебя

уже есть, слабоумие и слепоту, и ты попомнишь меня!" И Белану испугался

господа, бога моего, и поступил так, как тот ему велел, так что ячмень

достался мне дешевле, чем достался бы кому-либо, и особенно моему дяде.

Пусть он, и правда, посудит сам и спросит себя, приняли бы у него или нет

девять сила масла за шекель и пять мин овечьей шерсти за второй, если на

рынке на эту сумму можно купить двенадцать, а то и больше сила масла и

шесть мин шерсти, а об исчислении гура я не говорю. И разве за оставшиеся

полтора шекеля ты не отдал бы за милую душу трех ягнят или свинью и

ягненка? Поэтому я и взял себе двух ягнят из твоего стада и отметил их

своим знаком, и они мои теперь. Но какое это имеет значенье для нас с

тобой? Разве я не жених твоей дочери и разве все, что у меня есть, не

принадлежит, благодаря ей, и тебе? Если ты хочешь, чтобы мое благословенье

шло тебе на пользу и я служил тебе с охотой и лукавством, то нужно, чтобы

я мог рассчитывать на награду и получал поощренья, а иначе душа моя

утратит силу и бодрость, и мое благословенье не сослужит тебе никакой

службы.

  - Оставь себе этих ягнят, - отвечал Лаван; и объяснялись они так

несколько раз, покуда Лаван не предпочел умолкнуть и предоставить Иакову

свободу действий. Ведь, конечно, он не хотел, чтобы душа племянника

утратила силу и бодрость, и вынужден был ему потворствовать. Но все-таки

он был рад, когда водоотвод был достроен, пруд наполнен, сад заложен, а

поле расширено и он смог посылать Иакова с овцами в степь, прочь от двора,

сначала недалеко, а потом и подальше, так что Иаков, бывало, целыми

неделями и месяцами не являлся домой, под Лаванову крышу, соорудив в поле,

вблизи какой-то цистерны, собственное легкое укрытие от солнца и дождя, а

также загоны из глины и камыша и рядом легкую вышку для защиты и

наблюденья. Там жил он впроголодь со своим посохом-багром и своей пращой,

следил вместе с псом Мардукой за разбредавшимся по пастбищу стадом и

отдавался времени, разговаривал с Мардукой, делавшим вид, что понимает

его, и отчасти действительно его понимавшим, поил овец и загонял их по

вечерам за загородки, сносил жару и стужу и мало спал; ибо ночами, чуя

запах ягнят, выли волки, и если подкрадывался лев, то приходилось шуметь и

кричать за десятерых, чтобы обмануть этого разбойника и отогнать его от

овец.

Предыдущая главаСодержание Следующая глава