ЛУННАЯ ГРАММАТИКА

  В "прекраснословной" беседе, нами подслушанной, в этой  вечерней

антифонной песни, спетой у колодца Иаковом и его небезгрешным любимцем,

старик между прочим упомянул о Елиезере, рожденном какой-то рабыней

праотцу, когда тот со своими людьми находился в Дамашки. Яснее ясного,

что, говоря об этом Елиезере, Иаков не мог иметь в виду того ученого

старика, тоже, правда, вольноотпущенного сына рабыни, вероятно даже

Иаковлева сводного брата, что жил в собственном его доме, был тоже отцом

двух сыновей - Дамасека и  Элиноса,  и  под  деревом  наставленья

совершенствовал мальчика Иосифа во многих полезных и сверхполезных науках.

Ясно, как день, что Иаков имел в виду того Елиезера, чьего первенца

Авраам, этот странник из Ура или Харрана, до поры до времени вынужден был

считать своим наследником - точнее сказать, до того времени, пока не

появились на свет сначала Измаил, а потом, самым смешным образом, ибо

обыкновенное женское у Сарры уже прекратилось, да и сам Авраам был так

стар, что его можно было назвать столетним, - а потом, самым смешным

образом, истинный сын, Ицхак или Исаак. Однако ясность дня, солнечная, так

сказать, ясность - это совсем не то, что ясность лунная, а она-то и царила

на диво во время этого сверхполезного разговора. При ясности лунной вещи

кажутся иными, чем при ясности солнечной, а там и тогда первая могла

представляться ясностью истинной. Поэтому, признаемся по секрету, что,

сказав: "Елиезер", Иаков все-таки имел в виду собственного  своего

домоправителя и первого раба - вернее сказать, и его тоже, обоих, стало

быть, сразу, и не только обоих, но Елиезера вообще, со времен старейшего

Елиезера в домах глав рода довольно часто имелся вольноотпущенник Елиезер,

и у него часто были сыновья, которых звали Дамасек и Елинос.

  Такой взгляд Иакова - в этом старик мог быть уверен - вполне разделял

Иосиф, который был очень далек от того, чтобы четко, с солнечной ясностью,

отличать от прауправляющего Елиезера старого своего учителя, тем более что

учитель и сам был от этого очень далек и, говоря о "себе", в большой мере

имел в виду Авраамова домочадца. Так, например, он не раз рассказывал

Иосифу историю о том, как он, Елиезер, сватал Ицхаку в Месопотамии у

родственников Авраама Ревекку, дочь Вафуила и сестру Лавана, причем

рассказывал с мельчайшими подробностями, такими, как бубенцы в виде

маленьких лун и полумесяцев на шеях его десяти дромадеров или точная цена

в шекелях всех носовых серег, запястий, нарядов и пряностей, отданных в

выкуп за деву Ревекку и в приданое ей, рассказывал как случай из своей

жизни, как собственную историю, не уставая расписывать ту очаровательную

кротость Ревекки, с какой она у колодца перед Нахоровым городом опустила в

тот вечер кувшин свой с головы на руку и напоила его, жаждущего раба,

назвав его - и это он особенно ставил в заслугу ей - "господин мой"; ту

стыдливую скромность, с какой она при виде Исаака, который вышел в поле

поплакать о своей недавно умершей матери, спрыгнула с верблюда  и

закуталась покрывалом. Иосиф слушал это с удовольствием, не ослаблявшимся

никакими недоумениями по поводу грамматической формы рассказа Елиезера,

ничуть не смущаясь тем, что "я" старика не имело достаточно четких границ,

а было как бы открыто сзади, сливалось с прошлым, лежавшим за пределами

его индивидуальности, и вбирало в себя переживания,  вспоминать  и

воссоздавать которые следовало бы, собственно, если смотреть на вещи при

солнечном свете, в форме третьего лица, а не первого. Но что значит

"собственно"? Разве человеческое "я" - это вообще нечто замкнутое, строго

очерченное, не выходящее из четких границ плоти и времени? Разве многие

элементы этого "я" не принадлежат миру, который ему предшествовал и

находится вне его, разве констатация, что тот-то и тот-то есть он самый и

больше никто, не представляет собой допущенья, сделанного лишь для

удобства и для порядка и умышленно пренебрегающего всеми переходами,

которые связывают индивидуальное сознание с всеобщим? В конце концов идея

индивидуальности находится в том же ряду понятий, что идея единства,

целостности, совокупности, общности, и различие между сознаньем вообще и

индивидуальным сознаньем далеко не всегда занимало умы в такой большой

мере, как в том "сегодня", которое мы покинули, чтобы повести рассказ о

другом "сегодня", чья манера выражаться давала верную картину  его

представлений, если понятия "личность" и "индивидуальность" оно обозначало

лишь такими точными словами, как "религия" и "верование".

Предыдущая главаСодержание Следующая глава