Ганнибал-6-biblio-ok.ru 

6

  Известие об отъезде Барака глубоко взволновало Дельфион, хотя она

старалась не показать ему этого. До отъезда у него был еще более печальный

разговор с нею, во время которого она сохраняла свой дружелюбно-упрямый

тон. Она не давала ему никакого повода для отчаяния, но и для надежды

тоже; она лишь обращалась с ним, как с неразумным ребенком, пристающим с

вопросами, на которые не так-то просто ответить; в подобных случаях ничего

не остается делать, кроме как запастись терпением и отвлекать его

внимание. И вот Барак уехал, она осталась одна, и вокруг образовалась

пустота. Ненавидит ли она его еще? Если и да, то, во всяком случае, не

совсем так, как прежде. Ее давнишний замысел - побудить его к ссоре с

отцом - казался ей теперь низким и недостойным; она давно об этом забыла.

Нет, он ей нравился; в нем было много хорошего. Он был щедр, смел,

энергичен, так же как, впрочем, и избалован, и жаден, и жесток, когда не

исполнялись его желания. Но какая-то ее часть презирала его, как она

презирала и себя, за то, что нуждалась в нем. Благодаря ему мир сохранял

для нее еще некоторый смысл. Даже презрение к себе оживляло ее ум все

новыми восприятиями. Она теперь была в полном разладе с собой и как бы

говорила себе: очень хорошо, обостряй этот разлад, сколько можешь. В

мыслях она отделяла от себя свою чувственность как осознанный порок. Но с

какой целью? Чтобы одолеть его и освободиться от него или чтобы дать ему

одолеть и поработить себя? Она начала бояться, что у нее нет выбора, что

эта вторая возможность из двух стала ее судьбой. В основе ее возбуждения

лежало чувство оскорбленного достоинства. Облегчение наступало лишь в те

минуты, когда он усиливал в ней ее нестерпимый стыд. Я все же ненавижу

его, - думала она.

  Прошла неделя после отъезда Барака,  и  ее  беспокойство  нашло

определенное выражение. Она поняла свой страх перед жизнью, и этот страх

стал невыносим. Однажды вечером она вышла на улицу в сопровождении

Фронезион - это имя Пардалиска дала новой девушке, взятой вместо Хоталат.

Они были в старых плащах, чтобы не привлекать к себе внимания. Ничего

особенного не случилось, если не считать того, что какая-то компания гуляк

сделала нерешительную попытку прижать их к стене. После этого Дельфион

хорошо спала, и ее беспокойство несколько улеглось. Она чувствовала:

что-то происходит в глубине ее души. Мир, представлялось ей, становится

другим, пусть даже совсем незаметно, и она поняла, что сама меняется. Она

попросила Фронезион рассказать ей о своем детстве, ее начала интересовать

политическая жизнь города.

  У Дельфион теперь было с кем поговорить о политических событиях. У нее

в качестве квартиранта жил Хармид с Главконом (он, разумеется, не платил

за квартиру, хотя беспрестанно уверял, что когда-нибудь обязательно

заплатит). Хармид пришел к ней после постигшего его несчастья весь в

слезах.

  - Сами деньги не имеют для меня никакого значения, - жаловался он. - Но

я потрясен и уничтожен вероломством людским. Это единственное, с чем я не

могу примириться.

  Он сказал, что у него нет ни гроша, однако, как Пардалиска позднее

узнала от Главкона, у Хармида осталась некая сумма, вырученная от продажи

двух рабов, и различные безделушки, которые он  хранил  в  желтом

лакированном шкафчике. Это, конечно, было немного, и нельзя было винить

его за то, что он хотел отложить кое-что про черный день, хотя, думала

Дельфион, он мог бы и не врать ей. Столь же лживыми были и другие его

выдумки. Например, он сказал, будто после своего несчастья пришел прямо к

ней потому, что она единственная из всей греческой колонии в Кар-Хадаште

может понять его переживания и проявить к нему душевную чуткость. Но потом

она узнала, опять-таки через всеведущую болтушку Пардалиску, что Хармид

сначала толкнулся к купцу Калликлу, с которым часто пировал, когда был

платежеспособен, а Калликл указал ему на дверь. Говорили также  о

неприятной сцене в храме Деметры, когда Блефарон, ведавший финансами

храма, оскорбительно приставал к Хармиду, требуя обещанного денежного

пожертвования.

  Дельфион не могла скрыть улыбки, когда Хармид стал распространяться о

ее чуткости и тактичности, ибо она действительно  проявила  немало

тактичности, слушая его россказни. А ведь ничего не стоило бы вскользь

заметить, что ей известно, как отзывался о ней Хармид в доме Калликла.

"Никто, кроме прогоревших шлюх, не станет приезжать из Коринфа в такой

город, как Кар-Хадашт", - сказал он. И еще: "Она, должно быть, была

довольно красива в молодости. Единственное, о чем она думает, это деньги".

И так далее в том же духе. Все это оскорбляло ее, вероятно, не столько

само по себе, сколько потому, что Пардалиска смаковала эти сплетни,

пересказывая их, но, по правде говоря, она не особенно удивлялась: ей было

хорошо известно, что Хармид принадлежал к типу людей, которые ради

красного словца не пощадят и друга, особенно отсутствующего. Он и ей

рассказывал всякие гадости про других. И все же он был страшно расстроен,

по крайней мере в этом он был вполне честен. А в данный момент он был

подавлен и потому искренен в своих изъявлениях благодарности.

  - Пока у меня есть дом, я всегда буду рада приютить тебя, - сказала

Дельфион. - И Главкона тоже, разумеется.

  Хармид, в избытке скромности, настоял на том, чтобы ему отвели самую

маленькую каморку в дальнем конце дома, и только всех обеспокоил этим:

комнатку занимал единственный в доме раб, которого пришлось выдворить

оттуда, и так как для него не нашлось другого помещения, в конце концов

над кухней соорудили еще одну комнату, с наружной лестницей. Однако все

это прошло мимо внимания Хармида. Он черпал утешение лишь в том унижении,

которому подвергалась его душа.

  - Навязался я вам на шею, старый лодырь, обуза для всех, фигляр,

которого едва терпят, - говорил он с грустной улыбкой. - Для людей вроде

меня, презирающих деньги, нет больше места в мире. Может быть, свинопас

Деметры умрет от чесотки, и тогда ты сможешь устроить меня на его место.

Самое подходящее занятие для отверженного Изгнанника. Ведь ты знаешь, что

ни пунийцы, ни коренные жители не едят свинины, так что все свиньи в

стране принадлежат нашей эллинской богине. Не забудь замолвить за меня

словечко, когда освободится место...

  Говоря так, он потуплял глаза, голос у него начинал дрожать, и он

выглядел старым и несчастным. Однако в другое время он забывал свою роль,

особенно за трапезой или когда шутил с девушками, и становился беспечнее и

веселее, чем был прежде. В такие минуты даже казалось, что он сбросил

тяжесть с плеч и чувствовал себя легче, чем когда-либо, а спустя некоторое

время он вспоминал о своем горе и снова впадал в уныние, испытывая столь

неподдельное удовлетворение от разыгрываемой роли покинутого старца, что

это вряд ли было притворством. Когда у девушек бывали гости, он держался в

стороне.

  В доме стало спокойнее. Сблизившись с Бараком, Дельфион перестала

принимать других и устраивать пиршества. Единственными посетителями дома

были люди, поддерживавшие более или менее постоянные  отношения  с

кем-нибудь из девушек.

  У Дельфион вошло в привычку, незаметно выйдя из боковой калитки сада,

бродить по городу после наступления темноты. Она больше не боялась мрака.

Близилось полнолуние, и бледный молочный свет луны омывал улицы и

оштукатуренные стены домов. В портовом квартале лунный свет сливался с

огнями домов и кабачков. Мир был не менее светел, чем днем, но это был

другой мир. Ее часто окликали, но она уже привыкла не обращать на это

внимания.

  Однажды ночью она стояла в тени у входа в кабачок, глядя на сидевших за

столами. Она и раньше заглядывала во многие кабачки, но на этот раз один

из посетителей заинтересовал ее. На нем была грубая одежда моряка, в руках

он сжимал войлочную шапку. Это был человек мощного телосложения, уже не

молодой - его виски посеребрила седина. Но и не старый; ему, вероятно,

было немногим более тридцати, и он, видно, уже многое перенес в жизни. У

него было греческое лицо, ясно очерченное, с прямым носом; губы, когда-то

полные и мягкие, как будто затвердели после схваток с судьбой, глаза -

насмешливые и дружелюбные. Что-то в нем привлекало ее.  Ей  вдруг

представилось, будто вся ее жизнь рушится, и она спросила себя, хватит ли

у нее сил начать жизнь снова. Лицо моряка, повернутое к улице, к ночи,

словно спрашивало ее об этом. Ей казалось, что он видит ее, хотя она

знала, что это невозможно. Она смутилась и покраснела, как молодая

девушка.

  Дельфион вошла в кабачок, но не осмелилась сесть к столу моряка, хотя

место напротив него было свободно. Она не решилась даже сесть лицом к нему

за другой стол. Она прошла на заднюю половину кабачка и села там, не зная

даже, заметил ли он ее. Ей принесли скверного вина, и пока она пила, ей

стало ясно, что если моряк ее и не заметил, то трое сидевших между ним и

ею мужчин, безусловно, обратили на нее внимание. Они перешептывались,

подталкивали друг друга локтями и улыбались ей. Один из них поманил ее

пальцем. Она покачала головой и отвернулась. Но через некоторое время он

встал и подсел к ее столу.

  - Ты одна, красотка? - сказал он, крутя пальцами бороду. Нехорошо быть

одной.

  Дельфион не испугалась бы, встреть она его в другом месте и в другой

обстановке. Но оттого, что греческий моряк сидел так близко, оттого, что

он наверняка услышал бы ее, если бы она подала голос, Дельфион совсем

растерялась. Она пробормотала, что зашла мимоходом, и поднесла к губам

стакан с кислым вином. В замешательстве она почувствовала, что все в

кабачке уставились на нее, все, кроме греческого моряка,  спокойно

сидевшего спиной к ней. От лампады в нише шел горячий запах прогорклого

масла - она, вероятно, месяцами не чистилась.

  - Только пальмовое вино здесь годится для такой красотки, - сказал

подсевший к ней мужчина и положил руку на ее руку.

  Вошел пьяный человек в кожаном плаще и запел нетвердым голосом:

  Эй, Барабан, приди, эй, Барабан, приди,

  Эй, Барабан, приди, Сын Мириам!

  Приди и насладись барабанным боем, Сын Мириам!

  Главный барабанщик, мы молим о прощеньи...

  Он тяжело сел на скамью и крикнул:

  - Я пришел из-за гор. Я трижды умирал. Сколько стоит вино в этой

вонючей дыре?

  Дельфион принесли пальмового вина, и она не посмела отказаться. Она

хотела лишь одного - не привлечь внимание греческого моряка; лучше

покориться чему угодно, только б он не обернулся и не посмотрел на нее.

Она поцарапала ногтем по кувшину - местное подражание кампанской керамике

с отслаивающимся дешевым черным лаком. Длинная полоска лака отскочила под

ее ногтем, и она оглянулась - не заметил ли хозяин. Золотая прядь упала ей

на глаза. Человек, сидевший рядом, издал смачный звук поцелуя.

  - Я буду любить тебя грозовой любовью, - сказал он. Только теперь

Дельфион разглядела его. Это был смуглый человек с рассеченной верхней

губой; должно быть, он неделю не брился: щетина покрывала его шею и скулы.

  Певец со спутанными волосами все тянул и тянул:

  Мы знаем, что бить в Барабан трудно.

  Мы молим о прощеньи.

  Сын Мириам, Маленький барабан следует за Отцом барабанов,

  Сын Мириам, Барабан, перетянутый пополам, как оса,

  следует за Отцом барабанов.

  Мы молим о прощеньи.

  Сын Мириам, Круглый барабан следует за Отцом барабанов...

  Он стал пальцами выбивать такт на столе. С улицы донесся чей-то хриплый

хохот. К Дельфион, качаясь, подошла неряшливо одетая женщина, схватила ее

за волосы и потянула ее голову назад. Сосед Дельфион ударил женщину по

лицу, она вцепилась в него ногтями и пронзительно закричала. Дельфион

встала и хотела незаметно выйти из-за стола. Но другие двое преградили ей

путь.

  - Нет! Нет! - вскричала она исступленно, забыв на мгновение свой страх

перед греческим моряком.

  Краем глаза она увидела, что моряк вскочил. Он перепрыгнул через стол и

ударом в ухо сшиб с ног одного из пристававших к Дельфион. Повернувшись к

другому, он рассмеялся громко и радостно и так хватил его под подбородок,

что, казалось, у несчастного голова скатится с плеч.

  - Еще кто? - крикнул грек.

  Пьяный все еще барабанил пальцами по столу:

  Сын Мириам, мы молим о прощеньи.

  Слушайте, мир распадается на части... Барабаны...

  Какая-то девица кинула в Дельфион стаканом, он разбился о стену у самой

ее головы. Моряк схватил Дельфион и вынес из кабачка. Он быстро побежал по

улице, все еще держа ее и ласково смеясь. Завернув за угол, он остановился

и мгновение стоял молча. Затем осторожно поставил ее на ноги.

  - Куда тебя отвести? - спросил он. - Я пьян, но тебе нечего бояться.

  - Я не боюсь.

  Наступило молчание. Луна блестела над крышами домов. Откуда-то из мрака

доносился плач ребенка.

  - Все же я пьян, - повторил моряк с настойчивостью, доказывавшей, что

он говорит правду.

  - Какое это имеет значение?

  - Ах, да... Какое это имеет значение? - спросил он, прислонясь спиной к

стене. - Почему твои волосы такие золотистые? Ты знаешь, что они

золотистые далее при луне? Кто ты?

  - Меня зовут Дельфион.

  Он нетерпеливо махнул рукой:

  - Не все ли равно, как тебя зовут? Повторяю, я пьян...

  - Мне некуда сейчас идти. Возьми меня к себе.

  - Там есть кровать, - сказал он. - Да, там есть кровать. Разумеется,

говоря по правде, там есть кровать.

  Он взглянул на небо, затем повернулся к ней и взял ее под руку.

  - Мы оба эллины. Скитальцы. Ты почти такая же высокая ростом, как я. А

ты знаешь город Корону у Мессенского залива? Я оттуда. Прости меня, если я

говорю бессвязно и не то, что надо. Это моя первая прогулка в полночь с

богиней. Ее милостивое обращение, ее стан, ее платье, словно огненная

дымка, тепло струится и мерцает... Как это говорится в стихах? Золотой

месяц мерцает на ее груди... Нет, это все-таки не ты...

  Не держат ноги... Упаду вот-вот...

  Когда б со стаей алкионов вольных

  Беспечно я парил над пеной вод,

  Я не знавал ни горя, ни забот

  И птицей бирюзовою привольно

  Весной стремился в радостный полет.

  Когда я думаю о Короне, я вижу бело-зеленый блеск моря и старого бога

из смоковницы с жиденькой бородкой. Мудрый и добрый, он смотрит на море...

Не называй мне своего имени, я сам хочу его вспомнить... Уже десять лет я

не был на родине, и все же я часто видел ее отблеск, когда плавал по

заливу в Левктры. А сейчас мне кажется, что отчий дом здесь, за углом.

  Дельфион пыталась разобраться в своих чувствах. Ей казалось, что она на

грани самого важного решения своей жизни; а страх все продолжал замедлять

его принятие. Хотелось не сопротивляться, не думать, поддаться силам,

которые, она чувствовала, притягивают ее к этому человеку, и в то же время

сохранить возможность возвращения к старой жизни как надежному убежищу на

случай, если ее постигнет разочарование. Но другая часть, ее существа

взывала к перемене, к полному обновлению. И тогда первый голос отвечал:

"Ты просто зачарована могучим телом и зовом родины. Не доверяй этому

чувству - оно через день или ночь, через неделю или месяц оставит тебя

подавленной и опустошенной. Ты погибнешь, сломленная, потерянная и всеми

презираемая".

  Поглощенная тем, что происходило у нее в душе, Дельфион не смотрела,

куда они идут; едва ли она даже слышала бессвязные, ласковые слова

человека, державшего ее под руку. Он остановился перед высоким домом,

свирепо крикнул что-то мужчине, вышедшему, покачиваясь, из тени открытой

двери, и потянул Дельфион внутрь - по коридору и вверх по скрипучим

ступеням. Он на ощупь считал двери, пока не дошел до седьмой, и открыл ее.

  В комнате было темно, лишь полоса лунного света пробивалась сквозь

задернутые оконные занавески. Он подошел к окну и сорвал занавеску.

"Лунного света для любви и радости!" - рассмеялся он. Комнату теперь

заливали бледные лунные лучи. В ней были только кровать, стул и вешалка.

  - Вот кровать!

  Он снял с вешалки толстый плащ и бросил его на пол перед дверью.

  - Ложе для кентавра! - Он коротко расхохотался, но сразу овладел собой,

ударяя лишь кулаками по груди от полноты чувств. - В такую ночь веришь в

Геракла... и в Елену, скользящую  по  неровной  дороге  судьбы  и

умиротворяющую даже злых стариков...

  Он стоял и глядел, как она раздевается и ложится в постель.

  - Здесь есть место и для тебя.

  - Я спал на более жестком ложе, чем этот пол, - ответил он и лег на

пол, не раздеваясь. Некоторое время она тихо лежала на спине, стараясь

обдумать свое положение, уверенная, что не уснет. Рядом слышалось его

глубокое, ровное дыхание. Вскоре и она уснула крепким сном без сновидений.

  Утром она проснулась и увидела над собою его глаза. Он стоял у кровати.

Несколько мгновений они спокойно и пристально вглядывались друг в друга, и

воспоминание о прошедшей ночи хлынуло между ними мягким и ясным потоком.

Казалось, прошли годы - так глубоко ушли корни их близости; цветы

колебались и трепетали на ветвях их сливающихся мыслей. Хотя он до сих пор

даже не ласкал ее и не произнес ни слова любви, она чувствовала, что

безраздельно принадлежит ему, как и он принадлежит ей.

  Кто-то свистел в коридоре; где-то поблизости варили овсяную кашу. Все

было хорошо. Те, кто когда-либо знал полное счастье, приобщились его тайны

и уже не могут быть побеждены. Я не могу теперь умереть, - подумала

Дельфион, - и ей хотелось жить, хотелось, как никогда раньше.

  Его суровое смуглое лицо осветилось мягкой улыбкой. Через его левый

висок шел шрам, ночью она этого не заметила. Она раскрыла объятия, он

наклонился и поцеловал ее. Некоторое время они лежали неподвижно. Ей

приятно было чувствовать рядом с собой тяжесть его отдыхающего тела.

  - Ты мне мил, - сказала она, откидывая локон с его лба.

  - Ты тоже мне мила! - Он встал и ласково отвел ее руки. - Но не мила

эта комната.

  - Какую же ты хотел бы комнату?

  Он раздумывал минуту.

  - Дня два назад я был на озере. Я хотел бы взять тебя в один из домиков

там на берегу, в нескольких милях к западу от города. Такой домик можно

снять. Ты можешь поехать со мной?

  - На сколько?

  - На неделю. Потом я возвращаюсь в Элладу.

  - Да, могу.

  Он весь бурлил от избытка жизненных сил; его тело как будто дрожало от

нашедшей выход энергии. Дельфион показалось, что он стал выше, сильнее и

мускулистее. Его лицо похорошело от наплыва чувств. Он нагнулся, поднял ее

высоко над головой, словно принося в жертву богам любви и радости, и

опустил на пол. Она стояла обнаженная, он не сводил с нее глаз. Он

коснулся ее рта, ее груди, ее колен, затем отступил назад.

  - Оденься, - сказал он прерывающимся от нежности голосом. - Уедем на

озеро, только там я осмелюсь обнять тебя.

  Она хотела отправиться сразу же. Ей ненавистны были мысли о доме, о

девушках и вообще о всех делах, связанных с ее хозяйством. Но нельзя было

бросить все на произвол судьбы. Надо заставить себя вернуться туда.

  - Я встречусь с тобой в полдень у храма Деметры, - сказала Дельфион.

  Он взял ее за плечи и глубоко заглянул в глаза, проверяя ее. После

этого он успокоился. Он знал, что она придет. Отстранив ее немного от

себя, он прижался лицом к ее лицу. Его суровый и страстный поцелуй

заставил ее дрогнуть, задохнуться от полного счастья.

  Вернувшись домой, Дельфион сразу созвала своих девушек, сказала им, что

уезжает на неделю к друзьям, и назначила Пардалиску и Клеобулу ведать

всеми делами по дому. Заодно она решила собрать несколько платьев и

туалетных принадлежностей, чтобы взять с собой, и поднялась в свою

комнату. Вскоре к ней зашел Хармид.

  - Я слышал от девушек, что мы лишимся тебя на неделю или больше?

  - Да, - ответила Дельфион, продолжая укладываться.

  - Как печально для нас! Но я рад, что захватил тебя. Можно мне сказать

тебе несколько слов наедине?

  - Конечно!

  Дельфион кивнула помогавшей ей девушке. Та вышла, и Хармид плотно

прикрыл за нею дверь.

  - Когда человека постиг такой удар, какой обрушился на меня, такое

жестокое открытие подлости и полной развращенности мира, - сказал он,

снова впадая в роль нищего старика, - он более не считает себя вправе

рисковать. Самое тяжелое в моих переживаниях то, что они лишили меня веры

в собратьев, заставили мыслить на языке этого чудовищного извратителя всех

ценностей - золота...

  Собрав все свое терпение, Дельфион ждала, когда он доберется до сути

дела, и продолжала укладывать вещи.

  - Конечно.

  - Я знаю, что мои замечания не стоят того, чтобы их слушали, хотя они

исходят из глубины моего кровоточащего сердца, - продолжал Хармид с

большим удовлетворением. - Я всего только бедный, старый, дряхлый эстет,

разорившийся из-за доброты своей души. Даже Главков против меня... Ну

ладно, не буду тебе надоедать рассказами о своих бедах. У меня к тебе

маленькая просьба, но для меня это дело не маленькое. Как тебе известно, я

лишился всех своих предметов искусства, составлявших прежде мою коллекцию

на родине, - коллекцию, возбуждавшую зависть и алчность многих куда более

знаменитых любителей искусства, чем я. Теперь все потеряно, расхищено,

растеклось по рукам этих свиней римлян. Так вот, как я уже говорил, от

всех этих предметов у меня осталось всего несколько, случайно оказавшихся

со мной благодаря тем чувствам, которые меня с ними связывают.

  Хармид вытащил из кармана три вещички: перстень со скарабеем и два

гравированных овала из ляпис-лазури.

  - Они принадлежали моей матери. Будь так добра, спрячь их. У тебя,

несомненно, есть где-нибудь тайное местечко, где ты хранишь свои ценности.

  - Разумеется, - сказала Дельфион. Она взяла вещички и, так как

торопилась, попросила его: - Помоги мне.

  Дельфион держала свои драгоценности в шкатулке из кедра, спрятанной в

верхней части стены над ее кроватью, в углублении за балкой. Обычно она

принимала все меры предосторожности, когда снимала шкатулку: запирала

дверь на замок, чтобы никто не вошел, а затем пододвигала к стене сундук и

ставила на него табурет.

  - Принеси тот столик. Он выдержит мой вес. - Она бросила на столик

старое платье. Хармид подал ей руку, помог взобраться на столик и

поддерживал ее, пока она, стоя на цыпочках, дотянулась до шкатулки. Ей

удалось приподнять немного крышку и бросить внутрь перстень и камни; затем

она спрыгнула на пол.

  - А теперь поставь столик на место. Брось это платье на пол. Я не то

что не доверяю девушкам, но лучше не вводить их в соблазн.

  - Ты благоразумна не по возрасту, - пробормотал Хармид. - Поражаюсь

твоей житейской мудрости. Ах, если бы у меня было ее хоть немного, я

теперь не был бы всеми презираемым нахлебником, бродячим рассказчиком

избитых анекдотов. Но это неважно. Ты сняла бремя с моего сердца. Теперь я

знаю, что по крайней мере эти единственные реликвии более счастливой жизни

в безопасности от все оскверняющего мира. - Слезы блеснули на его все еще

красивых ресницах. - Можно старику поцеловать тебя, мое любимое дитя? В

знак глубокой благодарности! - Он целомудренно поцеловал ее в лоб и в

губы. - Мне как-то стало легче на душе. Мир, может быть, не так уж низок.

Помни всегда, мое очаровательное дитя, что ты скрасила последние часы

несчастного, но не вовсе недостойного человека...

  Дельфион кончила собирать свои вещи.

  - Я рада, что сослужила тебе службу. Проси Клеобулу обо всем, что

захочешь. Не стесняйся и ни в чем не ограничивай себя и Главкона... Я

вернусь через неделю.

  Она окинула комнату прощальным взглядом. Все казалось ей нереальным. И

в то же время трезвая, деловая сторона ее натуры безошибочно подсказала

ей, как Пардалиска сумеет воспользоваться ее отсутствием.

  - Присматривай за Пардалиской, - сказала она Хармиду напоследок и сошла

вниз.

Предыдущая главаСодержание Следующая глава