Николай и Александра-34. ЕКАТЕРИНБУРГ-biblio-ok.ru 

34. ЕКАТЕРИНБУРГ

     Екатеринбург расположен у подножья невысоких гор на восточных склонах

Уральского хребта. На косогоре у Вознесенской горы притулился двухэтажный,

затейливо   разукрашенный   особняк   горного   инженера   и   коммерсанта

Н.Н.Ипатьева. С одной стороны  дома  цокольный  этаж  находился  на  одном

уровне  с  улицей,  с  другой,  обшарпанной  к  склону,  был  ниже  уровня

Вознесенского проспекта и оттого похож на полуподвал. В конце апреля,  как

только царя и императрицу вывезли из Тобольска,  хозяину  дома,  Ипатьеву,

было предписано освободить здание в течение 24 часов. Тотчас после  выезда

домовладельца, прибыли рабочие и спешно обнесли  особняк  высоким  двойным

дощатым забором, отгородившим здание от улицы и  сада.  Стекла  всех  пяти

комнат второго этажа были закрашены белилами: их обитатели не должны  были

видеть, что происходит снаружи. На первом этаже были устроены служебные  и

караульные помещения. Когда все  было  готово,  особняк  получил  зловещее

название "дом специального назначения".

     Когда поезд, в  котором  ехали  государь  и  императрица,  прибыл  на

станцию "Екатеринбург I", сомнений в том,  какие  чувства  испытывают  его

жители к царской чете, не оставалось. У вагонов собралась  толпа,  которая

злобно  кричала:  "Покажите  нам  Романовых!"  Чернь   вела   себя   столь

агрессивно, что, по соглашению с областным совдепом, решено  было  отвести

состав обратно к станции Екатеринбург II. В офицерской  шинели  без  погон

государь вышел из вагона и отнес багаж в уже поданный автомобиль. Рядом  с

ним сели Александра Федоровна и Мария Николаевна.

     Следом за их автомашиной, без конвоя и  охраны  двинулась  еще  одна.

Боковыми улицами пленников доставили к Ипатьевскому дому. У  дверей  стоял

Шая Исаевич Голощекин, член президиума Уральского совета и закадычный друг

Свердлова. "Гражданин Романов, можете  войти  в  дом",  -  произнес  он  с

насмешкой.

     "Как только Государь, Государыня и Мария Николаевна прибыли в дом,  -

вспоминал Чемодуров, - их подвергли грубому обыску. Один из  производивших

обыск выхватил ридикюль из рук Государыни и вызвал замечание Государя: "До

сих пор я имел дело с честными и порядочными людьми". Как  писал  П.Быков,

"Романову было заявлено, что он не в Царском Селе, а  в  Екатеринбурге,  и

что, если он будет вести себя вызывающе, его изолируют  от  семьи,  а  при

повторении привлекут к принудительным работам.  И  Александра,  и  Николай

почувствовали, что с ними шутить  не  станут,  и  подчинились  требованиям

коменданта дома". Поднявшись в  предназначенную  им  комнату,  императрица

начертила на косяке свастику, как символ надежды, и указала дату  прибытия

семьи в Екатеринбург: "17/30 апреля 1918 г.".

     Оставшиеся в Тобольске три великие княжны и наследник  волновались  в

ожидании  известий  от  родителей.  3  мая  на  имя  Кобылинского   пришла

телеграмма, сообщавшая,  что  царская  чета  и  их  спутники  "застряли  в

Екатеринбурге".  Вскоре  из  Екатеринбурга  Теглевой  пришло   письмо   от

горничной Демидовой,  несомненно,  написанное  под  диктовку  императрицы:

"Уложи, пожалуйста, хорошенько аптеку с  лекарствами,  потому  что  у  нас

некоторые вещи пострадали". Государыня сама называла драгоценности условно

"лекарствами". Все драгоценности, привезенные из Царского Села, остались в

Тобольске, поскольку государь и императрица, уезжавшие в спешке, не успели

спрятать их у себя. И теперь, подвергшись тщательному  и  грубому  обыску,

Александра Федоровна распорядилась, чтобы дочери приняли  нужные  меры.  И

великие княжны вместе с горничными, которым они  доверяли,  в  продолжение

нескольких дней зашивали драгоценности в  одежду.  Бриллианты  маскировали

под пуговицы, рубины прятались в корсеты. Работой руководила не  Ольга,  а

Татьяна Николаевна, которую и  узники,  и  охрана  считали  главой  семьи,

оставшейся в Тобольске.

     Разлучать семью у большевиков не было намерения. 11 мая был  снят  со

своей должности полковник Кобылинский,  командовавший  охраной  в  течение

трудных  двенадцати  месяцев,  а  17  мая  охрану,  состоявшую  из  солдат

Царскосельского гарнизона, заменили  екатеринбургскими  красногвардейцами.

Во главе этого отряда, состоявшего почти  сплошь  из  латышей,  был  некто

Родионов. "Хам, грубый зверь, - вспоминал Кобылинский, - он пришел в дом и

тотчас устроил перекличку".  Ему  было  велено  доставить  в  Екатеринбург

остальных членов семьи, как только позволит здоровье цесаревича. Приехав в

Тобольк, Родионов тотчас направился к Алексею  Николаевичу.  Посмотрев  на

него и увидев, что тот в постели, он  ушел,  но  минуту  спустя  вернулся,

решив, что мальчик после его ухода встанет. Он  запретил  великим  княжнам

запирать на ночь дверь, заявив, что имеет право во всякое время входить  к

ним. Однажды утром, подойдя к окну, Анастасия Николаевна увидела на  улице

Глеба, сына доктора Боткина и помахала ему  рукой.  Родионов  выскочил  из

дома  и,  оттолкнув  Боткина-младшего,  завопил:  "На  окна  смотреть   не

разрешается! Товарищи! - воскликнул он, обращаясь к часовым, - стреляйте в

любого, кто осмелится даже взглянуть в ту сторону!"  Анастасия  Николаевна

продолжала улыбаться. Глеб Боткин поклонился ей и ушел.

     К 19 мая Алексей Николаевич почувствовал себя лучше, и  на  следующий

день Нагорный отнес мальчика на пароход "Русь", на котором  царская  семья

приехала в Тобольск минувшим летом. Во время плавания на пароходе Родионов

снова запретил великим княжнам  запираться  на  ночь.  "Комиссар  Родионов

запирает Алексея Николаевича с Нагорным в каюте, - вспоминал Пьер  Жильяр.

- Мы протестуем; ребенок болен, и доктор должен иметь возможность  входить

к нему во всякое время". После того, как Родионов запер наследника  вместе

с  Нагорным  снаружи  замком,  честный  матрос  устроил  скандал:   "Какое

нахальство! Больной мальчик! Нельзя в уборную выйти!"  Родионов,  прищурив

глаза, посмотрел на смельчака.

     На вокзале в Тюмени  швейцарца  разлучили  с  Алексеем  Николаевичем.

Цесаревича поместили в вагон 4  класса,  расположенный  в  конце  состава.

Путешествие  продолжалось  весь  день,  а  в  полночь   поезд   прибыл   в

Екатеринбург. На следующее утро Жильяр выглянул в  окно  и  сквозь  пелену

дождя в последний раз увидел наследника и трех великих княжон.

     "Подано  было  5  извозчиков,  -  показывал  Н.А.Соколову   наставник

цесаревича. - К вагону, в котором находились  дети,  подошел  с  какими-то

комиссарами Родионов.  Через  несколько  минут  мимо  окна  прошел  матрос

Нагорный с больным мальчиком на руках; следом шли великие княжны,  неся  в

руках багаж и личные вещи. Я попытался выйти, чтобы помочь, но меня  грубо

втолкнул назад в вагон часовой. Я возвратился к окну.  Татьяна  Николаевна

выступала последняя, неся  свою  маленькую  собачку,  и  тащила  с  трудом

тяжелый чемодан темного цвета. Шел дождь, и я видел, как  на  каждом  шагу

она попадала в грязь. Нагорный хотел пойти помочь, но был сильно  отброшен

назад одним из комиссаров... Спустя несколько  минут,  экипажи  удалились,

увозя детей по направлению к городу... Разве мог я тогда предположить, что

мне не суждено увидеть их вновь".

     После того, как дети и Нагорный уехали, охранники  стали  сортировать

остальных пассажиров. Генерал-адьютанта  Татищева,  графиню  Гендрикову  и

мадемуазель Шнейдер отправили в  тюрьму,  где  уже  находился,  с  момента

прибытия в Екатеринбург вместе с царской четой,  князь  Долгоруков.  Повар

Харитонов, лакей Трупп и 14-летний поваренок Леонид Седнев были направлены

в Ипатьевский дом к царской семье и доктору Боткину.

     Когда все перечисленные лица были увезены, в вагон вошел  Родионов  и

объявил всем остальным - доктору Деревенко, баронессе  Буксгевден,  Сиднею

Гиббсу и Пьеру Жильяру - что они свободны. Десять дней все четверо жили  в

вагоне 4-го класса - до тех пор, пока  совдеп  приказал  им  уехать.  Лишь

доктор Деревенко остался в Екатеринбурге и жил в  частном  доме.  20  июля

Жильяр и его спутники, арестованные  тюменскими  властями  15  июня,  были

освобождены частями белой армии.

     Прибытие детей в Ипатьевский особняк вызвало бурю восторга. В  первую

ночь Мария спала на полу, уступив свою кровать брату.  Двенадцать  человек

расположились на первом этаже. Государь,  императрица  и  Алексей  жили  в

одной  комнате,  великие  княжны  во  второй,   остальные   комнаты   были

распределены между прочими заключенными.

     Государь и  его  семья  чувствовали  себя  в  Екатеринбурге  поистине

узниками. Охрана их состояла из двух групп - наружной охраны и внутренней.

С наружной части забора и вдоль улицы располагались простые красноармейцы.

Внутренняя охрана  была  сразу  же  специально  подобрана.  Ее  составляли

рабочие местной фабрики братьев Злоказовых. С момента прибытия детей,  как

указывает Соколов, наружная охрана была  набрана  из  рабочих  Сысертского

завода, расположенного верстах в  35  от  Екатеринбурга.  Потом  она  была

пополнена рабочими Злоказовской фабрики. Это были  суровые  революционеры,

закаленные годами тюрем и лишений.  [(Н.А.Соколов  дает  иное  определение

этим "суровым революционерам". Он пишет: "Злоказовская фабрика работала во

время войны на оборону: изготавливала снаряды. Работа на фабрике избавляла

от фронта. Сюда шел самый опасный элемент, преступный по  типу:  дезертир.

Он сразу выплыл на  поверхность  в  дни  смуты,  а  после  большевистского

переворота  создал  его  живую  силу".)]  Трое   охранников,   вооруженных

револьверами, днем и ночью  дежурили  на  втором  этаже,  занятом  царской

семьей и ее приближенными.

     Главным среди охранников был А.Д.Авдеев, высокий, худощавый  мужчина,

который называл царя не иначе, как "кровавый". До того он  был  комиссаром

Злоказовской фабрики и лично отвез хозяина фабрики Н.Ф.Злоказова в острог.

Главой образованного  на  заводе  "делового  совета"  стал  новоиспеченный

комиссар. Он ругал царя как  только  мог.  Внушая  подчиненным,  что  царь

захотел этой войны и три года проливал кровь рабочих. Сам горький пьяница,

Авдеев приучал к пьянству и остальных охранников. По словам лакея Седнева,

охранники воровали вещи царской семьи. Сначала воровали  золото,  серебро,

потом  стали  таскать  белье,  обувь.  Как  и   их   начальник,   "грубые,

распоясанные, с папиросами в зубах, с наглыми ухватками  и  манерами,  они

возбуждали ужас и  отвращение",  -  докладывал  Соколову  камердинер  царя

Чемодуров. Судя по рассказам очевидцев, обращение с царской семьей  вообще

было грубое. Если кто-либо из членов семьи в жаркий  день  просил  открыть

окно, охранники или никак не реагировали  на  просьбу  или  передавали  ее

Авдееву, который отвечал: "Ну их к черту".  Возвращаясь  из  комнаты,  где

жила царская семья, Авдеев, по словам Якимова, сообщал, что его просили  о

чем-то и он отказал "Николашке" и "немке". Он об  этом  радостно  говорил.

Закрываться членам царской семьи запрещалось. Охранники могли войти  в  их

комнаты в любое время. Они грязно ругались,  позволяли  себе  непристойные

шутки,  пели  скабрезные  песни.  Когда  великие  княжны  шли  в  уборную,

красноармейцы,  якобы  для  караула,  шли  за  ними,   заводя   "шутливые"

разговоры, и оставались  у  двери  уборной.  На  стенах  уборной  рисовали

гнусные картинки, изображающие царицу и Распутина, не забывая сообщить  об

этом великой княжне перед ее посещением туалета.

     Разрешалась   лишь   послеобеденная   прогулка,   физическим   трудом

заниматься было запрещено. Время  узники  проводили,  судя  по  показаниям

охранника Медведева, так: "Государь читал,  Государыня  также  читала  или

вместе с дочерьми вышивала или вязала. Наследник делал цепочки  для  своих

игрушек-корабликов. Пели  они  исключительно  духовные  песни",  чтобы  не

слышать непристойных песен, исполняемых у них  под  окнами.  Дни  рождения

проходили почти незамеченными. 19  мая  императору  исполнилось  пятьдесят

лет, 25 мая государыне - сорок шесть.

     Вставали члены царской семьи в восемь часов. Утром у них  была  общая

молитва. Затем вся семья пила чай. К чаю подавался черный хлеб. Обед был в

2 часа, его приносили из совдепа. Суп и котлеты подогревались на спиртовке

и подавались поваром Харитоновым. Обедали вместе с  прислугой.  "Стол  был

без скатерти, ложек, ножей, вилок не хватало",  -  вспоминал  Кобылинский.

Вместе с прислугой обедали и охранники. "Придет  какой-нибудь  и  лезет  в

миску: "Ну, с вас довольно". "Однажды Авдеев сидел за  столом  в  фуражке,

без кителя, куря папиросу. Когда  ели  битки,  он  взял  свою  тарелку  и,

протянув  руку  между  Их  Величествами,  -  показывал  Жильяр   со   слов

Чемодурова, - стал брать в свою тарелку битки. Положив их на  тарелку,  он

согнул локоть и ударил локтем Государя в лицо".

     Нагорный, успевший нажить себе врага в лице Родионова, снова попал  в

переплет. Охранники настаивали на том, чтобы у наследника была  лишь  одна

пара обуви. Нагорный стал возражать: нужны две пары, если одна  промокнет,

должна быть смена. Вскоре после этого один из охранников, заметив  золотую

цепочку у кровати цесаревича, на которой висели образки, позарился на нее.

Возмущенный Нагорный остановил вора. Это была  последняя  служба,  которую

верный матрос сослужил Алексею  Николаевичу.  Его  тотчас  же  арестовали.

Жильяр так описывает этот эпизод: "Однажды я проходил  вместе  с  доктором

Деревенко и моим коллегой Гиббсом мимо дома Ипатьева, и мы заметили у дома

двух извозчиков, которых окружало большое число красноармейцев. Каково  же

было наше волнение, когда мы  увидели  в  первом  экипаже  Седнева  (лакея

великих княжен) между двумя конвоирами. Нагорный  приближался  ко  второму

экипажу. Держась за края  экипажа,  он  поднялся  на  подножку  и,  подняв

голову, заметил всех нас троих, неподвижно стоящих в нескольких  шагах  от

него. Посмотрев на нас пристально несколько секунд, он затем сел в экипаж,

не сделав ни одного жеста, который мог бы выдать нас. Экипажи тронулись по

направлению к тюрьме".

     Нагорного поместили в ту же камеру, где находился  депортированный  в

Екатеринбург князь Львов, первый премьер-министр Временного правительства.

Заключение честного моряка продолжалось  недолго.  Через  четыре  дня  его

увели и расстреляли.

     После ареста Нагорного выносить Алексея Николаевича  в  сад  пришлось

самому государю. Там он усаживал сына на стул, где мальчик и  сидел,  пока

его близкие прогуливались под неусыпным оком конвоиров. По словам Жильяра,

охранники "были удивлены простотой их узников,  были  удивлены  их  мягким

обращением  и  порабощены  искренностью  их  достоинства,  и   скоро   они

почувствовали себя  во  власти  тех,  кого  они  думали  держать  в  своем

подчинении". "У меня создалось в душе  впечатление  от  них  ото  всех,  -

заявил  судебному  следователю  Соколову  Якимов,  один   из   охранников,

захваченных войсками белых. - Царь был уже  немолодой.  В  бороде  у  него

пошла  седина...  На  нем  была   солдатская   гимнастерка,   подпоясанная

офицерским ремнем  с  пряжкой.  Пряжка  была  желтая...  Гимнастерка  была

защитного цвета, такого же, как брюки, и старые стоптанные сапоги. Глаза у

него были хорошие, добрые... Вообще он на меня производил впечатление  как

человек добрый, простой, откровенный, разговорчивый. Так и  казалось,  что

вот-вот он заговорит  с  тобой,  и,  как  мне  казалось,  ему  охота  была

поговорить с нами. Царица была совсем на него непохожая. Взгляд у нее  был

строгий, фигура и манеры ее были как у женщины гордой, важной. Мы, бывало,

в своей компании разговаривали про них, и все  мы  думали,  что  она,  как

есть, похожа на Царицу. На вид она была старше его. У нее  в  висках  была

заметна седина, лицо у нее было уже женщины не  молодой,  а  старой...  От

моих мыслей прежних про Царя, с какими я шел в охрану, ничего не осталось.

Как я их своими глазами  поглядел  несколько  раз,  я  стал  душой  к  ним

относиться, совсем по-другому: мне  стало  их  жалко.  Чистую  правду  вам

говорю. Хотите верьте, хотите - нет, только я все твердил про себя: "Пусть

бы они убежали..."

     Прежде чем местные власти заставили Пьера Жильяра вместе с Гиббсом  и

баронессой Буксгевден уехать из города, швейцарец  несколько  раз  посетил

Томаса Г.  Престона,  британского  консула  в  Екатеринбурге,  умоляя  его

принять  меры  к  спасению  царской  семьи.  Но   Престон   был   настроен

пессимистически.

     "Мы часами обсуждали способы спасения царской семьи, - писал  позднее

Престон.  -  При  наличии  десятитысячного   гарнизона,   состоявшего   из

красноармейцев, в условиях, когда красные шпики прятались за каждым углом,

в каждом доме, предпринять попытку спасти императора и его близких было бы

безумием,  чреватым  самыми  ужасными  последствиями  для  самой  семьи...

Никаких организованных действий, направленных  на  спасение  императорской

семьи из Екатеринбургского плена, предпринято не было".

     Иного  мнения   придерживался   П.М.Быков,   председатель   исполкома

Екатеринбургского совета, которому за каждым деревом мерещился  монархист:

"С первых дней перевода Романовых в Екатеринбург сюда  стали  стекаться  в

большом количестве монархисты, начиная с полупомешанных барынь, графинь  и

баронесс всякого рода, вплоть  до  монашек,  духовенства  и  председателей

иностранных держав". По словам Быкова, снабжение царской семьи  продуктами

и обмен письмами было налажено через доктора Деревенко, имевшего доступ  в

Ипатьевский особняк для лечения больного наследника.  Кроме  того,  указал

Быков, охрана перехватывала записки, спрятанные в караваи хлеба, бутылки с

молоком.  К  примеру,  такие:  "Час  освобождения  приближается,   и   дни

узурпаторов сочтены, - говорится в одной записке. - Славянские  армии  все

более и более приближаются к Екатеринбургу. Они в  нескольких  верстах  от

города. Момент становится критическим и теперь надо бояться кровопролития.

Этот момент наступил..."

     "Ваши друзья не спят, - сообщается в другой  записке.  -  Час,  столь

долгожданный, настал".

     Престону не было известно о каких-либо попытках спасти царя. Быков же

видел заговорщиков  повсюду.  Можно  сказать  почти  наверняка,  что  были

преданные люди, намеривавшиеся вырвать царя и его семью из рук тюремщиков,

но не сумевшие осуществить  свои  планы.  Это  подтверждаеют  два  письма,

которые цитирует в своей  книге  генерал  М.К.Дитерихс,  начальника  штаба

армии Колчака, участвовавший в судебном разбирательстве по делу пленения и

убийства царя и его семьи. Первое письмо  принадлежит  "известному  белому

офицеру" и обращено к Государю:

     "С Божьей помощью и с  Вашим  хладнокровием  надеемся  достичь  нашей

цели, не рискуя ничем, - гласит письмо, переданное в особняк. - Необходимо

расклеить одно из Ваших окон, чтобы Вы могли его открыть;  я  прошу  точно

указать мне окно. В случае, если маленький царевич  не  может  идти,  дело

сильно осложнится... Напишите, нужны ли два человека, чтобы его  нести,  и

не возьмет ли это на себя ктонибудь из Вас. Нельзя ли было бы  на  1  и  2

часа на это время усыпить царевича каким-нибудь  наркотиком.  Пусть  решит

это  доктор...  Будьте  спокойны.  Мы  не  предпримем  ничего,  не  будучи

совершенно уверены в удаче заранее. Даем Вам в этом торжественное обещание

перед лицом Бога, истории, перед собственной совестью". Под письмом стояла

подпись: "Офицер".

     Второе  письмо,  цитируемое  Дитерихсом,  представляет  собой   ответ

императора:

     "Второе окно от угла, выходящего на площадь, стоит  открыто  уже  два

дня и даже по ночам. Окна 7-е и 8-е около главного входа,  тоже  выходящие

на площадь, точно так же всегда открыты. Комната занята комендантом и  его

помощниками, которые составляют в данный момент внутреннюю охрану.  Из  13

человек, вооруженных ружьями, револьверами и бомбами. Ни в одной двери, за

исключением нашей, нет ключей. Комендант и  его  помощник  входят  к  нам,

когда хотят. Дежурный делает обход дома ночью два раза в час, и мы слышим,

как он под нашими окнами бряцает оружием. На балконе стоит один пулемет, а

под балконом - другой, на случай  тревоги.  Напротив  наших  окон  на  той

стороне улицы помещается стража в маленьком  домике.  Она  состоит  из  50

человек. Все ключи и ключ номер 9 находятся у коменданта, который  с  нами

обращается хорошо... Перед входом  всегда  стоит  автомобиль.  От  каждого

сторожевого поста проведен звонок  к  коменданту  и  провода  в  помещение

охраны и другие пункты... Известите нас, когда представится возможность, и

ответьте, сможем  ли  мы  взять  с  собою  наших  людей?  Если  наши  люди

останутся, то можно ли быть уверенным, что с ними ничего не случится".

     Не только из писем, но и  из  дневниковых  записей  было  видно,  что

ожидались какие-то  важные  события.  28  июня  император  пишет  в  своем

дневнике:  "Провели  тревожную  ночь  и  бодрствовали  одетые...  Все  это

произошло оттого, что на днях мы получили два письма  одно  за  другим,  в

которых нам сообщали, чтобы мы подготовились  быть  похищенными  какими-то

преданными людьми. Но дни проходили, и ничего не случилось, а  ожидание  и

неуверенность были очень мучительны". [(Иного и ждать было нельзя. Дело  в

том, что письма, написанные хорошим французским  языком,  который  ввел  в

заблуждение царя, были с провокационной целью написаны Пинхусом  Войковым.

Спутник  Ильича  по  заграничным  путешествиям,  закадычный  друг  палачей

Голощекина и Юровского, этот комиссар окажет  еще  одну  "услугу"  царской

семье, выписав серной кислоты и бензина для уничтожения трупов.)]

Предыдущая главаСодержание Следующая глава