27. ФЕВРАЛЬСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

     Под конец зимы в России ударили  сильные  морозы  (-43`R).  Население

Петрограда страдало от  холода  и  голода.  Возле  булочных  выстраивались

длинные очереди женщин, часами ждавших привоза хлеба.  Шел  снег,  толстым

слоем покрывая пальто и головные платки. Из-за нехватки угля  остановились

заводы, фабричные рабочие  слонялись  по  улицам,  ворчали  и  с  тревогой

наблюдали за развитием событий. В душных,  накуренных  казармах  жались  к

печке   солдаты   запасных   батальонов,   с   вечера   до   утра   слушая

разглагольствования революционных агитаторов. Таков  был  Петроград  конца

февраля - начала марта 1917 года, где все созрело для революции.

     14 (27) февраля вновь состоялось заседание Думы,  во  время  которого

Керенский нападал не только на правительство, но и на государя.  "Министры

мелькают, как тени, - восклицал он. -  Чтобы  избежать  катастрофы,  нужно

низложить царя, если потребуется, то и террористическим способом.  Раз  вы

не желаете выслушать предупреждение, столкнитесь с фактами. Посмотрите  на

далекое  зарево,  освещающее  небо   России".   Призыв   к   царе-убийству

представлял собой государственную измену, и Протопопов предпринял  меры  к

тому,  чтобы  лишить   Керенского   депутатской   неприкосновенности   для

последующего привлечения его к суду. Но Родзянко  шепнул  Керенскому:  "Мы

вас не выдадим, будьте уверены".

     Настроения, преобладавшее среди жителей Петрограда, были таковы,  что

даже подстрекательская речь Керенского никому не показалась  необычной.  В

день выступления Керенского сэр  Джордж  Бьюкенен,  который  был  в  курсе

политических событий, полагал, что в столице  достаточно  спокойно,  и  он

сможет дней на десять съездить в Финляндию на отдых.

     Основной причиной  растущего  недовольства  населения  была  нехватка

продовольствия и топлива. Из-за войны 15 миллионов крестьян оставили  свои

хозяйства, а ведь армии требовалось все больше провианта.  Железнодорожный

транспорт не справлялся с доставкой сьестных припасов. На железные дороги,

которые и в мирное время  с  трудом  справлялись  с  грузопотоками,  легла

дополнительная нагрузка - снабжение  шестимиллионной  армии  продуктами  и

боеприпасами по графикам, разработанным Ставкой. В довершение всего, нужно

было  перевозить  сотни  составов,  груженных   углем.   До   войны   весь

промышленный  регион,  примыкавший  к  Петрограду,   использовал   дешевый

кардиффский  уголь,  доставлявшийся  морским  путем.  Вследствие   блокады

балтийских портов уголь приходилось  доставлять  из  Донбасса.  Пропускная

способность железных дорог заметно ухудшилась. Если в начале войны  Россия

имела 20 071 паровозов, то  к  началу  1917  года  количество  локомотивов

уменьшилось до 9 021 единицы. Парк вагонов с 539  549  уменьшился  до  174

346.

     Естественно,  такие  перемены  болезненно  сказались   на   населении

городов. Особенно ощутимы они были для Петрограда,  более  других  центров

удаленного от районов, поставлявших провиант  и  уголь.  Резко  подскочили

цены: яйца стоили в четыре раза дороже, чем в 1914 году, масло  и  мыло  в

пять раз. Распутин, знавший нужды простого  народа  лучше,  чем  любой  из

царских министров, давно предвидел такую опасность. В  октябре  1915  года

императрица писала супругу: "Наш Друг целых два  часа  только  об  этом  и

говорил. Суть вот в чем: ты должен приказать, чтобы пропускались вагоны  с

мукой, маслом и сахаром. Он все это  видел  в  сновидении  -  все  города,

железные дороги и  т.д.  Он  хочет,  чтобы  я  поговорила  об  этом  очень

серьезно... Он советует пропускать в  течении  трех  суток  лишь  составы,

груженые мукой, маслом и сахаром. Это важнее даже, чем мясо и боеприпасы".

     В феврале 1917 года железнодорожный кризис усугубился. Морис Палеолог

вспоминал: "Сильные морозы, которые держаться  во  всей  России  (-43`R.),

вывели из строя - вследствие того, что полопались трубы паровиков -  более

тысячи двухсот локомотивов, а запасных  труб,  вследствие  забастовок,  не

хватает. Кроме того, в последние недели выпал исключительно обильный снег,

а в деревнях нет рабочих для очистки путей. В результате  5700  вагонов  в

настоящее время застряли". Запасы муки, угля и дров в Петрограде иссякли.

     Как ни странно, но зимой 1917 года ни у рабочих, ни у  революционеров

не было серьезных намерений свергнуть правительство. У Ленина,  снимавшего

в Цюрихе у сапожника квартиру, состояние было подавленное, настроен он был

пессимистически. Все, за что бы  он  ни  брался,  заканчивалось  провалом.

Брошюры, которые он сочинял,  почти  не  находили  отклика.  Средство  для

ращения волос, которое он старательно втирал в скальп, не  помогало.  [(Во

время пребывания  Ленина  в  Швейцарии  умирала  его  теща,  мать  Надежды

Константиновны.  Рассказывают,  что  однажды  ночью  измученная  Крупская,

сидевшая у смертельного  одра  родительницы,  попросила  мужа,  кропавшего

очередную  статью,  разбудить  ее,  если  она  понадобится  матери.  Ленин

пообещал это сделать, и Крупская, валившаяся с ног от  усталости,  уснула.

Наутро она  обнаружила,  что  мать  мертва.  Она  принялась  осыпать  мужа

упреками. Тот возразил: "Ты  просила  разбудить  тебя,  если  понадобишься

матери.  Ты  ей  не  понадобилась".  (Прим.  авт.)]  Обращаясь  к   группе

швейцарских рабочих в январе 1917 года, он  с  унылым  видом  заявил,  что

пламя народных восстаний вспыхнет в Европе лишь через несколько лет и  что

люди старшего поколения, пожалуй, не увидят решительных сражений  грядущей

революции.  Керенский,  ярый   сторонник   революционных   преобразований,

впоследствии писал: "Ни  одна  из  левых  партий,  ни  одна  революционная

организация не имела  заранее  разработанного  плана  действий".  Никакого

плана не понадобилось.  Перед  угрозой  голода  и  растущего  недовольства

населения заговоры и  политические  программы  оказались  ненужными.  "Они

{революционеры} не были готовы, - писал В.В.Шульгин, депутат монархист,  -

но все остальное было готово".

     23 февраля (это был четверг), когда царский поезд увозил императора в

Ставку, в Петрограде  начались  бунты.  Люди,  уставшие  от  многочасового

ожидания,  принялись  громить  булочные.  Перейдя  мосты  через  Неву,   с

Выборгской стороны к центру города двинулись колонны бастующих рабочих. По

Невскому шли толпы. Это,  главным  образом,  были  женщины.  Они  кричали:

"Хлеба!" Демонстрация носила мирный характер.  Но  к  вечеру  по  Невскому

проскакал казачий патруль. Цокот копыт прозвучал,  как  предупреждение  со

стороны правительства. Несмотря на  некоторые  беспорядки,  никто  не  был

по-настоящему встревожен развитием  событий.  Пришедшие  в  тот  вечер  во

французское посольство гости  оживленно  спросили,  которой  из  танцовщиц

императорского балета - Анне  Павловой,  Тамаре  Красавиной  или  Матильде

Ксешинской - следует отдать пальму первенства.

     На следующий день, 24 февраля (9 марта), на  улицы  столицы  высыпали

новые  толпы.  Морис  Палеолог  так  описывал  эти  события:  "Волнения  в

промышленных районах приняли сегодня утром резкую  форму.  Много  булочных

было разгромлено на  Выборгской  стороне  и  на  Васильевском  острове.  В

нескольких местах казаки атаковали толпу и убили  нескольких  рабочих".  В

других местах вновь появившиеся  патрули  казаков  были  без  традиционных

нагаек. Заметив это, толпа приветствовала казаков и  охотно  расступились,

пропуская всадников. Те, в свою  очередь,  стали  обмениваться  шутками  с

демонстрантами, заверяя, что не станут стрелять.

     В субботу забастовало большинство  рабочих  Петрограда.  Остановились

поезда, трамваи, таксомоторы.  Толпы  демонстрантов  вышли  на  улицы.  По

свидетельству Палеолога, "публика начала  приходить  в  возбуждение.  Пели

"Марсельезу", носили красные знамена, на  которых  было  написано:  "Долой

правительство...  Долой  Протопопова...  Долой  войну...  Долой  немку..."

Чувство тревоги охватило население города.  Вечером  в  Мариинском  театре

состоялся концерт скрипача Джорже Энеску. Зал был почти пуст, в нем сидело

не больше полуста ценителей музыки. Отсутствовали  и  многие  оркестранты.

Подойдя к краю просторной сцены, Энеску исполнил концерт для горстки своих

почитателей, сидевших в первых рядах кресел.

     Ночью и в  течение  дня  на  экстренном  заседании  Совета  Министров

обсуждался неотложный вопрос о  снабжении  продовольствием.  Правительство

направило императору  телеграмму  с  настоятельной  просьбой  вернуться  в

столицу. Все члены кабинета, кроме Протопопова, решили  уйти  в  отставку,

порекомендовав государю назначить правительство, которое было бы приемлемо

для Думы. Однако царь отказался это сделать. Находясь за  восемьсот  верст

от столицы и введенный в  заблуждение  Протопоповым,  который  докладывал,

будто ничего опасного не происходит, император  решил,  что  в  Петрограде

очередная стачка, каких в продолжение его царствования было немало.  Князю

Голицыну,  председателю  Совета  Министров  он  заявил,  что  об  отставке

правительства не может быть и  речи.  А  генералу  Хабалову,  командующему

войсками Петроградского военного округа, направил  телеграмму:  "Повелеваю

завтра же прекратить в столице беспорядки, недопустимые  в  тяжелое  время

войны против Германии и Австрии".

     Смысл телеграммы был однозначен: в случае необходимости  для  очистки

улиц от бунтовщиков  следует  применить  войска.  Согласно  разработанному

Протопоповым плану, на подавление беспорядков  вначале  следовало  бросить

полицейские части, затем казаков, вооруженных нагайками, и, как  последнее

средство, пустить в дело воинские подразделения, оснащенные  винтовками  и

пулеметами. Успех плана от боеспособности столичного гарнизона.

     Между тем качество войск Петроградского  гарнизона  оставляло  желать

много лучшего. Кадровые войска - отборные пехотные и кавалерийские  части,

преданные императору казаки и стрелки - давно сложили  свои  головы  среди

стылых равнин Польши и Галиции. Оставшиеся надежные  части  находились  на

фронте. По распоряжению Поливанова, в бытность его  военным  министром,  в

Петрограде  скопилось  до  200  000  новобранцев,  ожидавших  отправки  на

передовые  позиции.  Расквартирование  в  Петрограде  казачьи  части  были

укомплектованы безусыми юнцами, только что  прибывшими  из  столицы  и  не

имевших опыта подавления уличных беспорядков. Многие солдаты  из  запасных

батальонов были людьми немолодыми,  лет  под  сорок;  часть  из  них  была

укомплектована недавними мастеровыми, жителями рабочих окраин  Петрограда.

Бойцы из них были никудышные, поэтому их оставили в столице в надежде, что

близость к семьям удержит горе-вояк от участия в  мятежах.  Офицеров  было

мало, в  основном  это  были  прибывшие  с  фронта  инвалиды  раненые  или

молоденькие прапорщики, недавние выпускники юнкерских училищ,  неспособные

удержать в руках солдат при наступлении кризиса.  Находясь  в  разлагающей

обстановке  тылового  города,  многие  части  не  занимались  даже  боевой

подготовкой: не хватало ни винтовок, ни офицеров.

     Несмотря на непригодность солдатских кадров, генерал Хабалов был  все

же  готов  выполнить  распоряжение  императора.   Поднявшиеся   спозаранок

петроградские обыватели, выйдя на улицу, увидели  расклеенные  по  приказу

генерала Хабалова объявления, в  которых  сообщалось,  что  запрещены  все

собрания и митинги, и что сборища будут разогнаны с применением силы.  Все

бастующие, которые на утро  не  вернутся  на  свои  рабочие  места,  будут

мобилизованы и отправлены на фронт.

     На эти приказы никто не обращал  внимания.  С  Выборгской  стороны  к

центру столицы  устремились  людские  потоки.  Из  казарм  молча  выходили

солдаты. В половине пятого на Невском проспекте  напротив  Аничкова  моста

послышалась стрельба. Было убито и ранено полсотни человек. Число убитых в

разных частях города составило в этот день две сотни. Многие солдаты  были

озлоблены  и  неохотно  выполняли  приказания  офицеров.  По  словам   Дж.

Бьюкенена, "утром в воскресенье (11  марта)  военный  губернатор,  генерал

Хабалов, расклеил по всему городу объявления, предупреждавшие рабочих, что

те из них, кто не станет на работу на следующий день, будут отправлены  на

фронт. На эти предупреждения никто не обращал внимания; толпы  были  столь

же многочисленные, как и раньше, и в течение дня огнем, открытым войсками,

было убито около двухсот человек".

     На площади перед Николаевским вокзалом рота Волынского полка стреляла

в воздух. Рота лейб-гвардии Павловского полка отказалась открывать  огонь,

был убит ротный командир. Порядок был восстановлен лишь  после  того,  как

верная  императору  рота  лейб-гвардии  Преображенского  полка  разоружила

мятежников и отправила их в казармы.

     После встречи с растерянными министрами озабоченный Родзянко отправил

императору  телеграмму:   "Положение   серьезное.   В   столице   анархия.

Правительство парализовано. Транспорт продовольствия и  топлива  пришел  в

полное  расстройство.  На  улицах   происходит   беспорядочная   стрельба.

Необходимо  немедленно  поручить  лицу,  пользующемуся  доверием   страны,

составить новое правительство". И закончил похожим на крик души  призывом:

"Молю Бога, чтобы в этот  час  ответственность  не  пала  на  Венценосца".

Обратившись к графу Фредериксу, император насмешливо заметил: "Опять  этот

толстяк Родзянко мне написал разный вздор, на который я ему даже  отвечать

не буду".

     Не желая идти на уступки, царь  решил  послать  в  Петроград  войска.

Пожилому генералу Н.И.Иванову он приказывает снять с  Галицийского  фронта

четыре  отборных  полка  и  "водворить  полный  порядок  в  столице  и  ее

окрестностях",  если  понадобиться,  то  военной  силой.   Телеграфом   он

повелевает  князю  Голицыну  уведомить  Родзянко  о  том,  чтобы  "занятия

Государственной Думы прервать" и  уведомляет,  что  через  несколько  дней

прибудет в Петроград. "Выезжаю послезавтра, 13 марта -  телеграфировал  он

Александре Федоровне. - Разобрался здесь со всеми важными  вопросами.  Спи

хорошо. Да благословит тебя Господь". Хотя погибло двести  человек,  в  ту

ночь в  Петрограде  было  спокойно.  Вернувшись,  наконец,  из  Финляндии,

английский посол заметил: "часть города, по которой мы шли к находившемуся

неподалеку  от  вокзала  посольству,  была  совершенно  спокойна   и,   за

исключением нескольких военных патрулей на набережных, отсутствия трамваев

и извозчиков, в  ее  общем  виде  не  было  ничего  особенно  необычного".

Палеолог, возвращавшийся домой в 11 часов вечера, проезжая  мимо  особняка

Радзивиллов, увидел ярко освещенные окна: хозяйка принимала гостей.  Возле

подъезда, среди вереницы элегантных экипажей и автомобилей  посол  заметил

мотор великого князя Бориса Владимировича.

     Понедельник,  27  февраля  (12  марта),  был  поворотным   днем   для

Петрограда. Еще утром царское правительство обладало  хотя  бы  видимостью

власти. Вечером власть перешла к Государственной Думе.

     Основной  причиной  такого  крутого  поворота  явилось  предательство

солдат гарнизона. Рабочие уже избегали появляться на  Невском,  где  можно

было получить пулю. И в субботу  вечером  Юренев,  один  из  руководителей

петроградских большевиков, с хмурым видом заявил, что восстание  пошло  на

убыль. "Реакция крепит силы, - сообщил он  группе  лидеров  левых  партий,

собравшихся в кабинете Керенского.  -  Недовольство  в  казармах  спадает.

Ясно, что пути рабочих и солдат расходятся. Следует не предаваться  пустым

мечтам... о революции, а заниматься систематической пропагандой на заводах

и фабриках в надежде на лучшее будущее".

     Юренев ошибался: недовольство солдат не спадало.  Солдаты  Волынского

полка, не захотели стрелять в мятежников, днем в воскресенье разошлись  по

казармам,  растерянные  и  злые.  Они  всю  ночь   обсуждали   создавшуюся

обстановку. В шесть часов утра унтер-офицер  Кирпичников  предательски,  в

спину,  убил  начальника  учебной  команды  капитана  Лашевича,   накануне

наказавшего  его.  [(За   этот   "подвиг"   военный   министр   Временного

правительства Гучков наградил  убийцу  Георгиевским  крестом.)]  Остальные

офицеры сбежали, и вскоре весь полк под звуки оркестра вышел из  казарм  и

примкнул  к  мятежникам.  Его  примеру  последовали   такие   полки,   как

Семеновский, Литовский, Ораниенбаумский пулеметный и, наконец, легендарный

лейб-гвардии Преображенский, старейший и славнейший полк, основанный самим

Петром Первым. Правда, это были запасные батальоны, собранные  в  бору  по

сосенке, однако солдаты их носили мундиры отборных полков русской армии  и

шли под овеянной славой знаменами.

     Почти во всех районах города утром 12 марта царила  гробовая  тишина.

Стоявшая у окна  британского  посольства  Мериэль  Бьюкенен,  дочь  посла,

видела "все те же широкие проспекты, те же великолепные дворцы,  золоченые

шпили и  купола,  выплывающие  из  перламутровой  утренней  дымки,  однако

повсюду... чего-то не доставало. Не было ни верениц  повозок,  ни  набитых

пассажирами ярко-красных  трамваев,  ни  легких  санок...  Лишь  пустынные

улицы,  закованная  в  ледяной   панцирь   река,   да   возвышающиеся   на

противоположном берегу Невы мрачные картины Петропавловской крепости,  над

одним из бастионом которой в последний раз на фоне зимнего неба развевался

императорский штандарт".

     Из окна французского посольства Морис Палеолог наблюдал драматическое

зрелище: "В пол-девятого утра {12 марта},  когда  я  кончил  одеваться,  я

услышал  странный  и  продолжительный  гул,  который  шел   как-будто   от

Александровского моста. Смотрю: мост, обычно такой  оживленный,  пуст.  Но

почти тотчас же на том конце, который находился  на  правом  берегу  Невы,

показывается беспорядочная толпа с красными знаменами,  между  тем  как  с

другой стороны спешит полк солдат. Так и кажется,  что  сейчас  произойдет

столкновение. В действительности, обе  массы  сливаются  в  одну.  Солдаты

братаются с повстанцами".

     Два часа  спустя  генералу  Ноксу  стало  известно,  что  "восставшие

солдаты гарнизона высыпали на улицу. Мы  приблизились  к  окну...  Вытянув

шеи, мы увидели двух  солдат  -  это  было  что-то  вроде  авангарда.  Они

вышагивали по середине улицы, направляя винтовки  на  прохожих,  чтобы  те

убрались с дороги... За ним следом шла толпа солдатни, занявшая всю  улицу

и тротуары. Возглавлял ее низкорослый, но страшно важный студент. Все были

вооружены, у многих к штыкам были привязаны красные флажки... Больше всего

меня поразило то, что все  это  происходило  в  полной  тишине,  словно  в

кинематографе".

     Чтобы выяснить, в чем дело, спустя несколько минут Палеолог вышел  на

улицу. "Испуганные обыватели бегут по всем улицам, - вспоминал  он.  -  На

углу Литейного невообразимый беспорядок. Солдаты в  вперемежку  с  народом

строят баррикаду. Пламя вырывается из здания  Окружного  суда.  С  треском

валятся двери арсенала.  Вдруг  треск  пулемета  прорезывает  воздух;  это

регулярные войска только что заняли позицию со стороны Невского проспекта...

Окружной суд представляет из себя лишь огромный  костер;  арсенал  на

Литейном, дом министерства внутренних дел, дом военного  губернатора,  дом

министра  Двора,  здание  слишком  знаменитой  "Охранки",  около  двадцати

полицейских участков объяты пламенем; тюрьмы открыты, и  все  арестованные

освобождены; Петропавловская крепость осаждена; овладели  Зимнем  дворцом,

бой идет во всем городе..." В полдень  пала  Петропавловская  крепость  со

своей тяжелой артиллерией. На сторону мятежников перешло 25 000 солдат.  К

ночи число их выросло до 66 000.

     В  понедельник  утром  состоялось   последнее   заседание   кабинета.

Протопопова, присутствовавшего на нем, принудили  подать  в  отставку.  Он

вышел из зала, издав мелодраматическое  восклицание:  "Теперь  мне  только

застрелиться".  Прибыл  младший  брат  императора,  великий  князь  Михаил

Александрович. Выслушав министров, он решил лично обратиться  к  государю.

Оставив зал заседаний, великий князь связался со Ставкой с целью уговорить

брата немедленно назначить правительство, которое пользовалось бы доверием

народа. Находившейся на другом  конце  провода  генерал-адъютант  Алексеев

попросил великого князя подождать,  пока  он  переговорит  с  императором.

Сорок минут спустя Алексеев  позвонил  Михаилу  Александровичу:  "Государь

желает поблагодарить ваше  императорское  высочество.  Он  отправляется  в

Царское Село, чтобы там все решить". Когда министры узнали об этом, у  них

опустились  руки.  Заседание  кабинета  было  прервано   -   как   позднее

выяснилось, навсегда - и министры  покинули  здание.  Большинство  из  них

пришли вечером в Таврический дворец, чтобы сдаться и оказаться под защитой

Временного правительства.

     Между тем события развивались с головокружительной быстротой. Получив

вечером царский рескрипт, повелевающий прервать  занятие  Думы,  в  восемь

утра Родзянко собрал у себя в  кабинете  руководителей  всех  политических

партий. Было решено рескрипту не подчиняться  и  продолжать  заседания.  В

половине второго к Таврическому дворцу с пением  "Марсельезы"  и  красными

флагами в руках подошли огромные толпы рабочих и солдат, чтобы  поддержать

Государственную Думу и получить у  нее  указания.  Ворвавшись  во  дворец,

чернь рассыпалась по коридорам и залам, заполонив все  здание  парламента.

Толпа была разношерстная, возбужденная: рослые, вспотевшие в своих  грубых

шинелях солдаты; восторженно вопящие студенты. Порой  попадались  заросшие

щетиной старики, освобожденные из тюрем.

     - Я должен знать, что я могу сообщить им, - воскликнул,  обращаясь  к

Родзянко, Керенский, видя, как толпа  окружает  растерянных  депутатов.  -

Могу ли я  заявить,  что  Государственная  Дума  с  ними,  что  она  берет

ответственность на себя, что она возглавляет правительство?

     У Родзянко выбора не было, и  он  согласился.  По-прежнему  преданный

государю, он не желал стать отступником и заявил, обращаясь к Шульгину: "Я

не хочу бунтовать". Шульгин, хотя  и  был  монархистом,  сознавал  суровую

необходимость:  "Берите  власть,  Михаил  Владимирович...  Если   министры

сбежали, должен же кто-то их заменить". Родзянко то  и  дело  вызывали  на

крыльцо. Он заявил, что Государственная Дума не  намерена  распускаться  и

принимает на себя функции правительства. В три часа дня на заседании  Думы

был назначен Временный кабинет с целью восстановления порядка и управления

мятежной солдатской массой. В Комитет  вошли  представители  всех  партий,

кроме крайних правых.

     Однако падением царского правительства и образованием  комитета  Думы

дело в тот памятный день и кончилось.  Тогда  же  возник  еще  один  орган

власти, совет рабочих и солдатских  депутатов  [(По  словам  современника,

подавляющее большинство членов Петроградского совета солдатский и  рабочих

депутатов не были  ни  солдатами,  ни  рабочими.)],  причем  один  депутат

избирался  от  роты  революционных  солдат  или  тысячи  рабочих.  Как  ни

парадоксально, но новоявленный Совет уже вечером заседал под одной  крышей

с Государственной Думой.

     Повинным в такой  необычной  ситуации  был  Керенский.  Позднее  свои

действия он объяснил следующим образом:  "Взбунтовался  весь  гарнизон,  и

солдаты шли к Думе... Естественно, возник вопрос... каким образом,  кто  и

как будет руководить солдатами и мастеровыми; ведь до сих пор их  движение

было  совершенно  неорганизованным,  нескоординированным   и   анархичным.

"Совет?" - воскликнул кто-то, вспомнив 1905 год... Необходимость какого-то

центра для руководства массами создавалась всеми. Самой  Думе  нужна  была

связь с представителями восставшего народа; без этого наладить  порядок  в

столице было невозможно. По этой причине был спешно создан  Совет;  причем

отнюдь не в качестве орудия борьбы. Просто часа в три или  четыре  дня  ко

мне  обратились  организаторы  с  просьбой  предоставить   им   подходящее

помещение. Я поговорил с Родзянко, и дело было улажено".

     В  Таврическом  дворце,  построенном  в  XVIII  веке   и   подаренном

Екатериной II своему фавориту князю Потемкину, два  крыла.  Одно  занимала

Государственная Дума, другое, в котором прежде заседала бюджетная комиссия

Думы,  было  передано  совдепу.  После  этого,  писал  Керенский,   "рядом

обосновались две России - Россия правящих классов, которые были  побеждены

(хотя еще и не ведали об этом)... и трудовая  Россия,  шагавшая,  того  не

подозревая, к власти".

     Хотя Родзянко был председателем Временного комитета  Думы,  с  самого

начала центральной фигурой стал Керенский. Еще молодой (ему было  тридцать

шесть лет), он явился как бы посредником между Советом и  Комитетом  Думы.

Он был избран заместителем председателя Совета, а три дня спустя  назначен

министром юстиции недавно созданного Временного  правительства.  "Слова  и

жесты Керенского были резки, отчеканены, глаза горели,  -  писал  в  своей

книге "Дни" В.В.Шульгин. - Он вырастал с каждой минутой..." Один за другим

прибывали арестованные - князь Голицын, Штюрмер, митрополит Питирим, - все

члены кабинета  министров.  Некоторые  приходили  сами.  Скольким  из  них

Керенский спас жизнь!

     "- Иван Григорьевич Шелговитов, - произнес он с вдохновенным видом. -

Ваша жизнь в безопасности... Государственная Дума не проливает крови".

     Можно  по  праву   сказать,   что   именно   Керенский   предотвратил

кровопролитие.  "В  первые  дни  революции,  -  писал  он,  -  Дума   была

переполнена  самыми  ненавистными  царскими  чиновниками.  День   и   ночь

революционный  вихрь  бушевал  вокруг  арестованных.   Огромные   залы   и

просторные  коридоры  Думы  заполнили  вооруженные  солдаты,   рабочие   и

студенты. Волны ненависти бились о стены дворца. Стоило бы мне  пошевелить

пальцем или просто закрыть глаза и умыть руки, как это произошло в октябре

при  Ленине".  [(По  словам  югославского  ученого-международника  Драгоша

Калаича, Керенский находился на той же службе, что и американский посол  в

Петрограде, и как только решил разыграть "большевицкую  карту",  Керенский

послушно  удалился  с   исторической   сцены.   По   свидетельству   внука

американского банкира Якова Шифа, его дед вложил в большевицкую  революцию

всего 20 миллионов золотых долларов. В период с 1918 по 1922 г.,  согласно

тому же свидетельству, Ленин вернул банку Кун, Леб  и  Ко.  600  миллионов

рублей по официальному  курсу:  на  рубли  агенты  приобретали  в  России,

точнее, грабили все, от мехов, золота, серебра и бриллиантов  до  основных

видов сырья ("Лит.Россия", 1991, N 6, с. 10).]

     Около полуночи пришел искать  защиты  Протопопов.  Уйдя  с  заседания

Совета Министров, ночь он прятался в мастерской у портного.  Пришел  он  в

длинном, не  по  росту  пальто  и  шляпе,  надвинутой  на  глаза.  Первому

попавшемуся студенту  он  сказал:  "Я  Протопопов".  Шульгин  находился  в

соседнем кабинете. "Вдруг я почувствовал особое волнение, причину которого

мне сейчас же шепнули: "Протопопов арестован".  И  в  то  же  мгновение  я

увидел в зеркале, как бурно распахнулась дверь... И ворвался Керенский. Он

был бледен, глаза горели, рука поднята... Этой протянутой рукой он как раз

резал  толпу...  И  тогда  в  зеркале  я  увидел  за  Керенским  солдат  с

винтовками, а между штыками - тщедушную фигурку с  совершенно  закутанным,

страшно съежившимся лицом... Я с трудом узнал Протопопова...

     - Не сметь прикасаться к этому человеку!

     Это  кричал   Керенский,   стремительно   приближаясь,   бледный,   с

невероятными глазами, одной  поднятой  рукой  разрезая  толпу,  а  другой,

трагически опущенной, указывая на "этого  человека"...  Казалось,  он  его

ведет на казнь, на  что-то  ужасное.  И  толпа  расступилась...  Керенский

пробежал мимо, как горящий  факел  революционного  правосудия,  а  за  ним

влекли тщедушную фигурку в помятом пальто, окруженную штыками,  "вспоминал

Шульгин.

     К утру 27 февраля (13 марта) - это был вторник -  весь  город,  кроме

Зимнего дворца,  удерживаемого  генералом  Хабаловым  с  1500  верных  ему

солдат, находился в руках  мятежников.  Пополудни  революционный  гарнизон

объявил, что сторонникам Хабалова предоставляется двадцать  минут  на  то,

чтобы они покинули дворец, иначе  здание  будет  подвергнуто  обстрелу  из

тяжелых орудий. Не надеясь на спасение, защитники дворца  покинули  его  и

буквально растворились в толпе.

     Среди разгула анархии бурные изъявления радости  сменялись  жестокими

расправами. В Кронштадте матросы перебили всех офицеров. В  одном  случае,

убив офицера, они заживо закопали  рядом  с  ним  второго.  По  Петрограду

носились  броневики,  облепленные  мятежными   солдатами,   размахивающими

красными флагами. Пожарников, приезжавших тушить пожары  в  присутственных

местах, прогоняли солдаты и рабочие, желавшие, чтобы здания сгорели дотла.

[(Один великолепный особняк в Петрограде уцелел благодаря находчивости  ее

владелицы, графини Клейнмихель. Прежде чем в  доме  появились  погромщики,

она забаррикадировала двери,  закрыла  ставни  на  окнах  и  перед  входом

укрепила  дощечку:  "Вход  воспрещен.  Здание  принадлежит  Петроградскому

совдепу. Графиня Клейнмихель заключена в Петропавловскую  крепость".  А  в

это время хозяйка упаковывала вещи, готовясь к бегству. (Прим. авт.)).] М.

Палеолог писал: "Дом Ксешинской, расположенный в начале Каменноостровского

проспекта, напротив Александровского парка, был сегодня разгромлен  сверху

донизу  ворвавшимися  в  него  повстанцами".  Рояль  балерины  был  разбит

вдребезги, ковры залиты чернилами, ванны  заполнены  окурками".  [(Великий

князь Александр Михайлович приводил слова бывшего  директора  департамента

полиции Васильева: "Мы могли бы купить  очень  многих  из  революционеров,

если  бы  сошлись  в  цене...  В  марте  в  обеих  столицах  революционеры

поторопились сжечь все архивы охранных отделений  несколько  часов  спустя

после того, как выяснилось, что революция победила всей линии".)

     В среду на сторону мятежников перешли даже те, кто до того колебался.

Утром пришли присягнуть Государственной Думе полки императорской  гвардии.

Французский посол, наблюдавший это  непристойное  зрелище,  писал:  "Роль,

которую присвоила себе армия в настоящей фазе  революции,  только  что  на

моих глазах нашла подтверждение в зрелище трех  полков,  продефилировавших

перед посольством по дороге  в  Таврический  дворец.  Они  идут  в  полном

порядке, с оркестром впереди Во главе их  несколько  офицеров,  с  широкой

красной кокардой на фуражке, с бантом из красных лент на плече, с красными

нашивками на рукавах. Старое полковое знамя,  покрытое  иконами,  окружено

красными знаменами". Следом шли гвардейские части, в их числе те, что были

расквартированы в Царском Селе.  "Группа  офицеров  и  солдат,  присланных

гарнизоном Царского Села, пришла  заявить  о  своем  переходе  на  сторону

революции,  -  продолжал  М.Палеолог.  -  Во  главе  шли   казаки   свиты,

великолепные всадники,  цвет  казачества,  надменный  и  привилегированный

отбор императорской гвардии. Затем прошел полк его  величества,  священный

легион, формируемый путем отбора из всех гвардейских частей  и  специально

назначенный  для  охраны  царя  и  царицы  в  пути.   Шествие   замыкалось

императорской дворцовой полицией. Во  время  сообщения  об  этом  позорном

эпизоде я думаю о честных швейцарцах, которые были  перебиты  на  ступенях

Тюильрийского дворца 10 августа 1792 г. Между тем Людовик XVI  не  был  их

национальным  государем,  и,  приветствуя  его,  они   не   называли   его

"царем-батюшкой".

     Еще более угнетающее  впечатление  произвело  появление  Гвардейского

Экипажа.  В  большинстве  своем  моряки  служили  на  императорской   яхте

"Штандарт" и были лично знакомы с членами царской семьи. Во главе  Экипажа

шел его командир, великий князь Кирилл Владимирович. "Кирилл  Владимирович

объявил себя за Думу, - писал Морис Палеолог. - Более того, забыв  присягу

в верности и звание флигель-адъютанта, которое он получил  от  императора,

он пошел сегодня в четыре часа преклониться пред властью  народа.  Видели,

как он  в  своей  форме  капитана  I  ранга  отвел  в  Таврический  дворец

Гвардейские  экипажи,  коих  шефом  он  состоит,  и   предоставил   их   в

распоряжение мятежной власти". За тем, вернувшись в свой дворец  на  улице

Глинки, он поднял красный флаг на крыше своего особняка. В письме к  дяде,

Павлу  Александровичу,  он,  ничуть  не  смущаясь,   так   объяснил   свое

недостойное поведение: "В продолжение этих последних дней я один  выполнял

свой долг в  отношении  Ники  и  государству  и  спас  положение,  признав

Временное правительство". А неделю спустя, возмущенно отмечает французский

посол, "великий князь Кирилл  Владимирович  поместил...  в  "Петроградской

газете" длинное интервью, в котором он  нападает  на  свергнутого  царя  и

царицу: "Я не раз  спрашивал  себя,  -  говорит  он,  -  не  сообщница  ли

Вильгельма II бывшая императрица, но всякий раз я силился отогнать от себя

эту страшную мысль".

     Кто знает не послужит  ли  эта  коварная  инсинуация  основанием  для

страшного обвинения против несчастной царицы.  Великий  князь  должен  был

знать  и  вспомнить,  что  самые  гнусные  наветы,  от  которых   пришлось

Марии-Антуанетте    оправдываться    перед    революционным    трибуналом,

первоначально возникли на изысканных ужинах графа д`Артуа".

     Петроград оказался  в  руках  восставших.  Во  всех  районах  столицы

победила  революция.  Собравшиеся  под  сводами  Таврического  дворца  два

соперничающие органа, убеждены, что царизм пал, начали борьбу  за  власть.

Но Россия - страна огромная; Петроград же был крохотной  точкой  на  карте

державы, почти нерусским городом, притулившимся  в  самом  уголке  великой

страны. А двухмиллионное его  население  составляло  лишь  ничтожную  долю

многих десятков миллионов подданных царя. Да и в самом Петрограде  рабочие

и солдаты не составляли и четвертой части жителей города. С тех  пор,  как

император уехал в Ставку,  и  в  Петрограде  начались  беспорядки,  прошла

неделя. За это время он потерял столицу, но еще сохранял престол. Долго ли

ему удастся удерживать его?

     Послы   союзных   государств,   опасаясь,   что   падение    царского

правительства приведет к выходу России  из  войны,  лелеяли  надежду,  что

император не будет низложен.  Бьюкенен  все  еще  толковал  о  том,  чтобы

император даровал  России  конституцию  и  наделил  Родзянко  полномочиями

назначить членов нового правительства.  Палеолог  полагал,  что  царь  еще

может спасти положение, если простит мятежников, назначит членов  Комитета

Думы своими министрами и "с паперти  Казанского  собора  заявит,  что  для

России начинается новая эра. Но завтра это было бы уже слишком поздно".  У

Нокса было реалистическое представление о  том,  какие  страшные  перемены

ожидают Россию. Стоя на углу Литейного проспекта  и  наблюдая,  как  через

улицу горит здание окружного суда, Нокс услышал слова одного  солдата:  "У

нас одно желание  -  разбить  немцев.  Мы  начинаем  со  своих  немцев,  с

известной вам семьи  Романовых".  [(Изветы  революционеров  начались,  как

всегда,  с   Распутина,   неприятельского   агента,   друга   Царицы,   а,

следовательно, и Государства. Эти германофилы, уклоняющиеся  от  службы  в

войсках, эти наемники кайзера уверяли толпу, что ее Государь  изменник!  -

отмечал  английский  писатель  Роберт  Вильтон  в  книге  "Последние   дни

Романовых". -  Города,  веси,  армия  наполнились  отзвуками  этих  подлых

обвинений. "Он изменник!" - кричали ленинские товарищи;  "он  изменник"  -

повторяли нелепые "парламентарии"; "он изменник!"  -  вопили  Керенский  и

Советы. И толпа негодовала.  Для  Николая_II  это  было  хуже  смерти;  он

доказал это позднее; он предпочел смерть бесчестию".)]

Предыдущая главаСодержание Следующая глава