IX

     В четыре часа, чувствуя свое бьющееся сердце, Левин слез с извозчика  у

Зоологического сада и пошел дорожкой к горам и  катку,  наверное  зная,  что

найдет ее там, потому что видел карету Щербацких у подъезда.

     Был ясный морозный день. У подъезда рядами стояли кареты, сани, ваньки,

жандармы. Чистый народ, блестя на ярком солнце шляпами, кишел у входа  и  по

расчищенным дорожкам, между русскими домиками с  резными  князьками;  старые

кудрявые березы сада,  обвисшие  всеми  ветвями  от  снега,  казалось,  были

разубраны в новые торжественные ризы.

     Он шел по дорожке к катку и говорил себе: "Надо  не  волноваться,  надо

успокоиться. О чем ты? Чего ты? Молчи, глупое",  -  обращался  он  к  своему

сердцу. И чем больше он старался себя успокоить, тем  все  хуже  захватывало

ему дыхание. Знакомый встретился и окликнул его, но Левин даже не узнал, кто

это  был.  Он  подошел  к  горам,  на  которых  гремели  цепи  спускаемых  и

поднимаемых салазок, грохотали катившиеся салазки и звучали веселые  голоса.

Он прошел еще несколько шагов, и пред ним открылся каток, и тотчас же  среди

всех катавшихся он узнал ее.

     Он узнал, что она тут, по радости и страху, охватившим его сердце.  Она

стояла, разговаривая  с  дамой,  на  противоположном  конце  катка.  Ничего,

казалось, не было особенного ни в ее одежде, ни в ее позе; но для Левина так

же легко было узнать ее в этой толпе, как розан в  крапиве.  Все  освещалось

ею. Она была улыбка, озарявшая все вокруг. "Неужели я могу  сойти  туда,  на

лед, подойти к ней?" - подумал он.  Место,  где  она  была,  показалось  ему

недоступною святыней, и была минута, что он чуть не ушел:  так  страшно  ему

стало. Ему нужно было сделать усилие над собой и рассудить,  что  около  нее

ходят всякого рода люди, что и сам он мог прийти туда кататься  на  коньках.

Он сошел вниз, избегая подолгу смотреть на нее, как на солнце, но  он  видел

ее, как солнце, и не глядя.

     На льду собирались в этот день недели и в  эту  пору  дня  люди  одного

кружка, все знакомые между собою. Были тут и  мастера  кататься,  щеголявшие

искусством, и учившиеся за  креслами,  с  робкими  неловкими  движениями,  и

мальчики, и старые люди, катавшиеся для гигиенических  целей;  все  казались

Левину избранными счастливцами, потому что они были тут, вблизи от нее.  Все

катавшиеся, казалось, совершенно  равнодушно  обгоняли,  догоняли  ее,  даже

говорили с ней и совершенно независимо от нее веселились, пользуясь отличным

льдом и хорошею погодой.

     Николай Щербацкий, двоюродный брат Кити, в коротенькой жакетке и  узких

панталонах, сидел с коньками на ногах на скамейке и, увидав Левина, закричал

ему:

     - А, первый русский конькобежец! Давно ли? Отличный лед,  надевайте  же

коньки.

     - У меня и коньков нет, - отвечал  Левин,  удивляясь  этой  смелости  и

развязности в ее присутствии и ни на секунду не теряя ее из вида, хотя и  не

глядел на нее. Он чувствовал, что солнце приближалось к нему.  Она  была  на

угле и, тупо поставив узкие ножки в вы ботинках, видимо  робея,  катилась  к

нему, Отчаянно махавший руками и пригибавшийся к  земле  мальчик  в  русском

платье обгонял ее. Она катилась не совсем твердо; вынув  руки  из  маленькой

муфты, висевшей на снурке, она держала  их  наготове  и,  глядя  на  Левина,

которого она узнала, улыбалась ему и своему страху. Когда поворот  кончился,

она дала себе толчок упругою ножкой и подкатилась  прямо  к  Щербацкому;  и,

ухватившись за него рукой, улыбаясь, кивнула Левину.  Она  была  прекраснее,

чем он воображал ее.

     Когда он  думал  о  ней,  он  мог  себе  живо  представить  ее  всю,  в

особенности прелесть этой, с выражением детской ясности и доброты, небольшой

белокурой головки, так свободно поставленной  на  статных  девичьих  плечах.

Детскость выражения ее лица в соединении с тонкой красотою стана  составляли

ее особенную прелесть,  которую  он  хорошо  помнил;  но,  что  всегда,  как

неожиданность поражало в ней, это было выражение ее глаз, кротких, спокойных

и правдивых, и  в  особенности  ее  улыбка,  всегда  переносившая  Левина  в

волшебный мир, где он чувствовал себя умиленным и смягченным, каким  он  мог

запомнить себя в редкие дни своего раннего детства.

     -  Давно  ли  вы  здесь?  -  сказала   она,   подавая   ему   руку.   -

Благодарствуйте, - прибавила она, когда он поднял  платок,  выпавший  из  ее

муфты.

     - Я? я недавно, я вчера... нынче то есть... приехал, -  отвечал  Левин,

не вдруг от волнения поняв ее вопрос. - Я хотел к вам ехать, - сказал  он  и

тотчас же, вспомнив, с каким намерением он искал ее, смутился и покраснел. -

Я не знал, что вы катаетесь на коньках, и прекрасно катаетесь.

     Она внимательно посмотрела на него, как бы  желая  понять  причину  его

смущения.

     - Вашу похвалу надо ценить. Здесь сохранились предания, что  вы  лучший

конькобежец, - сказала она, стряхивая маленькою  ручкой  в  черной  перчатке

иглы инея, упавшие на муфту.

     -  Да,  я  когда-то  со  страстью  катался;  мне  хотелось   дойти   до

совершенства.

     - Вы все, кажется, делаете со страстью, - сказала она улыбаясь.  -  Мне

так хочется посмотреть, как вы катаетесь. Надевайте  же  коньки,  и  давайте

кататься вместе.

     "Кататься вместе! Неужели это возможно?" - думал Левин, глядя на нее.

     - Сейчас надену, - сказал он,

     И он пошел надевать коньки.

     - Давно не бывали у нас, сударь, - говорил катальщик, поддерживая  ногу

и навинчивая каблук. - После вас никого из господ мастеров нету.  Хорошо  ли

так будет? - говорил он, натягивая ремень.

     - Хорошо, хорошо, поскорей,  пожалуйста,  -  отвечал  Левнн,  с  трудом

удерживая улыбку счастья, выступавшую невольно на его лице. "Да, - думал он,

- вот это жизнь, вот это счастье!  Вместе,  сказала  она,  давайте  кататься

вместе. Сказать ей теперь? Но ведь я оттого и боюсь сказать,  что  теперь  я

счастлив, счастлив хоть надеждой... А тогда?.. Но надо же! надо, надо! Прочь

слабость!"

     Левин стал на ноги, снял пальто и, разбежавшись по шершавому  у  домика

льду, выбежал на гладкий лед и покатился без усилия, как будто  одною  своею

волей убыстряя, укорачивая и направляя бег. Он приблизился к ней с робостью,

но опять ее улыбка успокоила его.

     Она подала ему руку, и они пошли рядом, прибавляя хода, и чем  быстрее,

тем крепче она сжимала его руку.

     - С вами я бы скорее выучилась, я почему-то уверена в  вас,  -  сказала

она ему.

     - И я уверен в себе, когда вы опираетесь  на  меня,  -  сказал  он,  но

тотчас же испугался того, что сказал,  и  покраснел.  И  действительно,  как

только он произнес эти слова, вдруг, как  солнце  зашло  за  тучи,  лицо  ее

утратило  всю  свою  ласковость,  и  Левин  узнал  знакомую  игру  ее  лица,

означавшую усилие мысли: на гладком лбу ее вспухла морщинка.

     - У вас нет ничего неприятного? Впрочем, я не имею права спрашивать,  -

быстро проговорил он.

     - Отчего же?.. Нет, у меня  ничего  нет  неприятного,  -  отвечала  она

холодно и тотчас же прибавила:- Вы не видели mademoiselle Linon?

     - Нет еще.

     - Подите к ней, она так вас любит.

     "Что это? Я огорчил ее. Господи, помоги мне!" - подумал Левин и побежал

к старой француженке с седыми букольками, сидевшей на скамейке.  Улыбаясь  и

выставляя свои фальшивые зубы, она встретила его, как старого друга.

     - Да, вот растем, - сказала она ему, указывая  глазами  на  Кити,  -  и

стареем. Tiny bear уже стал  большой!-  продолжала  француженка,  смеясь,  и

напомнила ему его шутку о трех барышнях, которых он называл тремя  медведями

из английской сказки. - Помните, вы, бывало, так говорили?

     Он решительно не помнил этого, но она  уже  лет  десять  смеялась  этой

шутке и любила ее.

     - Ну, идите, идите кататься. А хорошо  стала  кататься  наша  Кити,  не

правда ли?

     Когда Левин опять подбежал к Кити, лицо ее уже было  не  строго,  глаза

смотрели так же правдиво и ласково, но Левину показалось, что  в  ласковости

ее был особенный, умышленно спокойный тон. И ему стало грустно. Поговорив  о

своей старой гувернантке, о ее странностях, она спросила его о его жизни.

     - Неужели вам не скучно зимою в деревне? - сказала она.

     - Нет, не скучно, я  очень  занят,  -  сказал  он,  чувствуя,  что  она

подчиняет его своему спокойному тону, из которого он не в силах будет выйти,

так же, как это было в начале зимы.

     - Вы надолго приехали? - спросила его Кити.

     - Я не знаю, - отвечал он, не думая о том, что говорит.  Мысль  о  том,

что если он поддастся этому ее тону спокойной дружбы,  то  он  опять  уедет,

ничего не решив, пришла ему, и он решился возмутиться.

     - Как не знаете?

     - Не знаю. Это от вас зависит, - сказал он и тотчас же ужаснулся  своим

словам.

     Не слыхала ли она его слов, или  не  хотела  слышать,  но  она  как  бы

спотыкнулась, два раза стукнув ножкой, и поспешно покатилась прочь от  него.

Она подкатилась к m-lle Linon, что-то сказала ей и направилась к домику, где

дамы снимали коньки.

     "Боже мой, что я сделал! Господи боже мой! помоги мне, научи  меня",  -

говорил Левин, молясь и вместе с тем чувствуя потребность сильного движения,

разбегаясь и выписывая внешние и внутренние круги.

     В это время один из молодых людей,  лучший  из  новых  конькобежцев,  с

папироской во рту, в коньках, вышел из кофейной и, разбежавшись, пустился на

коньках вниз по ступеням, громыхая и  подпрыгивая.  Он  влетел  вниз  и,  не

изменив даже свободного положения рук, покатился по льду.

     - Ах, это новая штука! - сказал Левин и тотчас же побежал наверх, чтобы

сделать эту новую штуку.

     - Не убейтесь, надо привычку! - крикнул ему Николай Щербацкий.

     Левин вошел на приступки, разбежался  сверху  сколько  мог  и  пустился

вниз, удерживая в  непривычном  движении  равновесие  руками.  На  последней

ступени он зацепился, но, чуть дотронувшись до льда  рукой,  сделал  сильное

движение, справился и, смеясь, покатился дальше.

     "Славный, милый", - подумала Кити в это время, выходя из домика с m-lle

Linon и глядя на него с улыбкой тихой  ласки,  как  на  любимого  брата.  "И

неужели я виновата,  неужели  я  сделала  что-нибудь  дурное?  Они  говорят:

кокетство. Я знаю, что я люблю не его; но мне все-таки весело с  ним,  и  он

такой славный. Только зачем он это сказал?.." - думала она.

     Увидав уходившую Кити и мать,  встречавшую  ее  на  ступеньках,  Левин,

раскрасневшийся после быстрого движения, остановился и  задумался.  Он  снял

коньки и догнал у выхода сада мать с дочерью.

     - Очень рада вас видеть, - сказала княгиня. - Четверги, как всегда,  мы

принимаем.

     - Стало быть, нынче?

     - Очень рады будем видеть вас, - сухо сказала княгиня.

     Сухость эта огорчила  Кити,  и  она  не  могла  удержаться  от  желания

загладить холодность матери. Она повернула голову и с улыбкой проговорила:

     - До свидания.

     В это время Степан Аркадьич, со шляпой набоку, блестя лицом и  глазами,

веселым победителем входил в  сад.  Но,  подойдя  к  теще,  он  с  грустным,

виноватым лицом отвечал на ее вопросы о здоровье  Долли.  Поговорив  тихо  и

уныло с тещей, он выпрямил грудь и взял под руку Левина.

     - Ну что ж, едем? - спросил он. - Я все о тебе думал, и  я  очень  рад,

что ты приехал, - сказал он, с значительным видом глядя ему в глаза.

     - Едем, едем, - отвечал счастливый Левин, не перестававший слышать звук

голоса, сказавший: "До свидания",  и  видеть  улыбку,  с  которою  это  было

сказано.

     - В "Англию" или в "Эрмитаж"?

     - Мне все равно.

     - Ну, в "Англию", - сказал Степан Аркадьич, выбрав "Англию" потому, что

там он, в "Англии", был более должен, чем в  "Эрмитаже".  Он  потому  считал

нехорошим избегать этой гостиницы. - У тебя есть извозчик? Ну и прекрасно, а

то я отпустил карету.

     Всю дорогу приятели молчали.  Левин  думал  о  том,  что  означала  эта

перемена выражения на лице Кити, и то уверял себя, что есть надежда, то при-

ходил в отчаяние и  ясно  видел,  что  его  надежда  безумна,  а  между  тем

чувствовал себя совсем другим человеком, не похожим на того, каким он был до

ее улыбки и слова до свидания.

     Степан Аркадьич дорогой сочинял меню.

     - Ты ведь любишь тюрбо? - сказал он Левину, подъезжая.

     - Что? - переспросил Левин. - Тюрбо? Да, я ужасно люблю тюрбо.

Предыдущая главаСодержание Следующая глава