28. ОТРЕЧЕНИЕ

     У императора, выехавшего в Могилев в ночь на 22  февраля  (7  марта),

было  подавленное  настроение.  Он  дважды  отправлял   полные   тоски   и

одиночества телеграммы жене в Царское Село, где он  пробыл  последние  два

месяца. Приехав в Ставку, государь скучал без  сына.  "Здесь  в  доме  так

спокойно, ни шума, ни возбужденных криков! - писал  он.  -  Я  представляю

себе, что он спит в своей спальне. Все его маленькие  вещи,  фотографии  и

безделушки в образцовом порядке в спальне и в комнате с круглым окном!"

     Письма государя, написанные им в последние дни царствования, когда он

уже стоял на краю бездны, часто цитируются  для  иллюстрации  неисправимой

глупости их автора. Как правило,  даже  в  самых  кратких  характеристиках

последнего царя приводится фраза: "В свободное время я здесь опять примусь

за  домино".  Вырванная  из  контекста,   она   действительно   производит

убийственное впечатление. Монарх, которому  вздумалось  играть  в  домино,

когда в столице восстание, не стоит ни трона, ни сочувствия.

     Но представим реальную обстановку. Император только  что  вернулся  в

Ставку и сообщает супруге о знакомых им обоим, привычных вещах. Перед тем,

как  начертать  эту  часть  цитируемого  предложения,  он  пишет  о  сыне,

признается, что ему будет очень недоставать тех игр, в которые они  играли

с ним каждый вечер; и вот, улучив свободную минуту, он  играет  в  домино.

Более того, письмо было написано не во  время  мятежа,  а  в  тот  момент,

когда, по мнению государя, в столице было спокойно. Письмо  датировано  23

февраля (8 марта), когда в  Петрограде  произошли  первые  хлебные  бунты.

Сообщения о беспорядках пришли в Ставку лишь 24 февраля (9 марта), и  лишь

через день, 26 февраля (11 марта) царь  узнал,  что  в  столице  серьезные

беспорядки.

     Хотя император и отдохнул в течение нескольких недель в кругу  семьи,

в Могилев он вернулся,  так  и  не  сумев  восстановить  ни  душевные,  ни

физические силы. До какой степени он надорвал свои силы, царь понял  утром

в воскресенье, 11 марта. "Сегодня утром во  время  службы  я  почувствовал

мучительную боль  в  середине  груди,  продолжавшуюся  1/4  часа.  Я  едва

выстоял, и лоб мой покрылся каплями пота. Я  не  понимаю,  что  это  было,

потому что сердцебиения у меня не было... Если это случится еще раз, скажу

об этом {профессору} Федорову". Описанные им симптомы,  похоже,  указывают

на коронарную недостаточность.

     Если  беспорядки,   вспыхнувшие   на   улицах   Петрограда,   явились

неожиданностью   для   населения   столицы,   неудивительно,   что   царь,

находившийся в восьмистах  верстах,  оказался  не  более  подготовлен  или

прозорлив.  Нужно  сказать,  что  император  располагал  гораздо   меньшей

информацией,  чем  петроградские  обыватели,  как  ни  в  чем  не   бывало

продолжавшие ходить на званые обеды, посещать вечера  и  концертные  залы.

Доклады,  попавшие  царю  на  стол,  проходили  по  цепочке,  начинавшейся

Протопоповым в столице и кончавшейся генералом  Воейковым  в  Ставке.  Как

Протопопов,  так  и  Воейков  сослужили  своему  государю  плохую  службу,

преднамеренно преуменьшая драматизм событий, принимавших серьезный оборот.

Протопопов делал это в личных интересах: ведь беспорядки,  которые  нельзя

было  подавить,  являлись  доказательством  его   несостоятельности,   как

министра внутренних дел.  Воейков  же  был  косным,  лишенным  воображения

военным чиновником, который не представлял себе, как это он вдруг войдет в

кабинет императора и сообщит, что началась революция.

     С четверга 23 февраля (8 марта) до воскресенья 26 февраля (11  марта)

Николай II не  получал  никаких  особенно  тревожных  известий.  Ему  лишь

сообщили,  что  в  столице  происходят  "уличные   беспорядки".   "Уличные

беспорядки" императору были не в диковинку: за тридцать  три  года  своего

царствования  он  повидал  их  немало.  Подобными   проблемами   надлежало

заниматься таким лицам,  как  командующий  Петроградским  военным  округом

генерал Хабалов и, главным образом,  министр  внутренних  дел  Протопопов.

Неужели императору всероссийскому, верховному  главнокомандующему  русской

армией подобает  заниматься  делами,  с  которыми  справится  и  городская

полиция?

     Ночью 26 февраля (11 марта) после того, как были  выведены  на  улицы

войска,  стрелявшие  в  толпу  и  в  городе  было  убито  двести  человек,

императору сообщили,  что  волнения  превращаются  в  мятеж.  Царь  тотчас

приказал  Хабалову  "немедленно  прекратить  беспорядки,  недопустимые   в

тяжелое время войны с  Германией  и  Австрией".  Той  же  ночью  он  пишет

императрице: "Надеюсь, Хабалов сумеет прекратить эти  уличные  беспорядки.

Протопопов должен дать ему четкие и определенные инструкции".

     В понедельник, 27 февраля (12  марта)  им  были  получены  еще  более

обескураживающие вести. "После вчерашнего сообщения из  столицы  я  увидел

здесь много испуганных лиц, - писал царь. - К счастию,  Алексеев  спокоен,

но считает, что следует  назначить  очень  энергичного  человека  с  целью

заставить   министров    выработать    решение    таких    проблем,    как

продовольственное снабжение, железнодорожный транспорт, доставка угля и

т.д." Поздно ночью пришла тревожная телеграмма  от  императрицы:  "Уступки

неизбежны. Уличные бои  продолжаются.  Многие  части  перешли  на  сторону

врага. Аликс". В полночь император повелел приготовить свой поезд, и  в  5

утра отправился в Царское Село. Но он приказал ехать не кратчайшим  путем,

а в объезд, чтобы не мешать движению  составов,  доставляющих  провиант  и

боеприпасы на фронт. Царь все еще не допускал мысли, что его присутствие в

столице важнее снабжения армии и голодающего гражданского населения.

     В  то  время,  как  царский  поезд  продолжал  двигаться  в  северном

направлении,  проезжая  мимо  станций,  на  платформах  которых   застыли,

приложив ладонь  к  козырьку,  местные  начальники,  поступали  все  новые

тревожные депеши. В телеграммах из столицы сообщалось  о  падении  Зимнего

дворца и образовании Временного комитета Думы во главе  с  Родзянко.  В  2

часа ночи 1 (14) марта литерный поезд  подошел  к  станции  Малая  Вишера,

расположенной в  ста  шестидесяти  верстах  к  юго-востоку  от  столицы  и

остановился. В вагон вошел офицер и сообщил Воейкову,  что  путь  перекрыт

мятежными солдатами, вооруженными пулеметами и орудиями. Воейков  разбудил

царя, и начались поиски выхода  из  создавшегося  положения:  если  нельзя

двигаться к Петрограду и Царскому Селу, можно будет повернуть на восток  в

сторону Москвы, на юг, к Могилеву или на запад - в Псков,  где  находилась

штаб-квартира генерала Рузского, командующего Северным флотом. Был  принят

последний вариант. "Хорошо, тогда едем в Псков", - согласился император.

     В восемь вечера  синий  царский  поезд  медленно  подошел  к  перрону

псковского вокзала. На платформе, где обычно выстраивался почетный караул,

находился только генерал Рузский и его начальник  штаба  генерал  Данилов.

Войдя в вагон императора, Рузский сообщил, что весь гарнизон Петрограда  и

Царского Села,  включая  гвардейские  части,  лейб-казаков  и  Гвардейский

экипаж,  предводительствуемый  великим  князем  Кириллом   Владимировичем,

перешел на  сторону  мятежной  Думы.  Отряд  Н.И.Иванова  [(Неудачным,  по

свидетельству  А.И.Деникина,  являлся  выбор  генерал-адъютанта   Иванова.

"Трудно себе представить, -  писал  он,  -  более  неподходящее  лицо  для

выполнения поручения столь огромной  важности  -  по  существу  -  военной

диктатуры.  Дряхлый  старик,  честный  солдат,   плохо   разбиравшийся   в

политической обстановке, не обладавший уже  ни  силами,  ни  энергией,  ни

волей,  ни  суровостью...".  Действия   Н.И.Иванова   вполне   подтвердили

справедливость  этого  отзыва  генерала  Деникина.  Вот  что  рассказывает

А.С.Лукомский: "Генерал Иванов благополучно прибыл в Царское  Село.  Поезд

его никем задержан не был. По прибытии генерал Иванов, вместо того,  чтобы

сейчас  высадить  батальон  и  начать  решительно  действовать,   приказал

батальону не высаживаться, а послал за начальником гарнизона и комендантом

города".)], ранее направленный в  Петроград  для  восстановления  порядка,

добрался до Царского Села,  где  революционно  настроенные  солдаты  стали

агитировать  людей  Иванова  перейти  на  их  сторону.   Генерал   получил

телеграмму от Алексеева, в которой тот извещал его, что порядок в  столице

якобы восстановлен [(Е.Е.Алферьев указывает, что командиру 2-го  батальона

лейб-гвардии Преображенского полка, по приказу императора направленному  в

Петроград, Алексеев самовольно приказал "ввиду... наступившего спокойствия

в гор. Петрограде... полкам вернуться на свои позиции..."  Эта  телеграмма

была отправлена еще до отречения императора, в то же  самое  время,  когда

ген.Рузский  также  самовольно  отменил  приказ  Государя  об  отправке  в

Петроград самых надежных войск для усмирения бунтовщиков.)] и что если  не

произойдет дальнейшего кровопролития, монархия может быть спасена.  Иванов

со своим отрядом вернулся в Ставку.

     Известие о том, что его  собственные  гвардейцы  перешли  на  сторону

мятежников, явилось тяжелым ударом для  императора.  Это  было  не  только

предательством, но и доказательством того, что  ему  нечего  надеяться  на

поддержку  гарнизона  столицы.  А  возвращение  отряда  Иванова  в  Ставку

показало, что снимать с фронта новые части  для  посылки  их  в  Петроград

нецелесообразно. Свобода действий императора все более  ограничивалась  и,

выслушав  доклад  Рузского,  государь  принял  решение  пойти  наконец  на

уступки. Он повелел телеграфировать председателю  Думы,  что  согласен  на

создание приемлемого для Думы министерства,  предпочтительно  во  главе  с

Родзянко,  которое  было  бы  наделено  всеми  полномочиями  для   решения

внутренних проблем государства. Выйдя из царского вагона, Рузский бросился

к телеграфу.

     Среди шума и гвалта  задержанный  Родзянко  посылал  Рузскому  полные

отчаяния телеграммы: "Его величество и вы  не  отдаете  себе  отчета,  что

здесь происходит. Настала  одна  из  страшнейших  революций...  Войска  не

только не слушаются, но убивают своих  офицеров.  Ненависть  к  государыне

императрице  дошла  до  крайних  пределов.  Вынужден  был,  во   избежание

кровопролития, всех министров - кроме военного и морского  -  заключить  в

Петропавловскую крепость. Очень опасаюсь, что такая же участь постигнет  и

меня... То, что предполагается вами,  уже  недостаточно,  и  династический

вопрос поставлен ребром".

     Родзянко не преувеличивал. В то утро было достигнуто соглашение между

Временным комитетом Думы и Советом, в  результате  которого  было  создано

ядро Временного правительства.  Милюков,  лидер  кадетской  фракции  Думы,

получил  портфель  министра  иностранных  дел,  Керенский,   представитель

Петроградского Совета, стал министром юстиции; Гучков, лидер  октябристов,

назначен военным министром. Но пост премьер-министра  занял  не  Родзянко,

который был не угоден Совету, а  князь  Г.Львов,  либерал  и  председатель

Земского союза. [(Один из мемуаристов  называл  кн.  Львова  "человеком  с

лакейской душой и дарованиями повара". В своих воспоминаниях, написанных в

Париже, князь писал, что, находясь Екатеринбургской тюрьме, "он  отличился

своими кулинарными способностями")] Родзянко продолжал принимать участие в

заседаниях правительства, но его влияние, как и влияние смой  Думы,  скоро

сошло на нет.

     Родзянко не ошибался, заявляя, что время уступок прошло. И  Временный

комитет Думы, и Совет согласились с  тем,  что  царь  должен  отречься  от

престола в пользу своего сына, регентом же  станет  великий  князь  Михаил

Александрович. Даже те члены  Временного  комитета  Государственной  Думы,

которые желали сохранения престола, - Гучков, Милюков и  Василий  Шульгин,

правый депутат Думы - пришли к выводу, что ради спасения монархии  следует

пожертвовать Николаем II. М. Палеолог  писал  в  своих  мемуарах:  "Бывший

председатель Думы, Александр Иванович Гучков, теперь член государственного

Совета, развил затем это мнение: "Чрезвычайно важно, чтобы Николай  II  не

был свергнут насильственно. Только его  добровольное  в  пользу  сына  или

брата могло бы обеспечить  без  больших  потрясений  прочное  установление

нового порядка. Добровольный отказ от престола Николая II  -  единственное

средство спасти императорский режим и династию Романовых".

     По  этому  поводу  руководители  нового  правительства   уже   успели

связаться с военными. 1  (14)  марта,  когда  царский  поезд  подъезжал  к

Пскову, Родзянко успел переговорить с генералом Алексеевым, находившимся в

Ставке. Алексеев согласился, что отречение царя  -  единственный  выход  и

пообещал выяснить мнение всех командующих фронтами. К утру  2  (15)  марта

Алексеев сообщил результаты  опроса  генералу  Рузскому,  находившемуся  в

Пскове. Мнение было единодушным:  государь  должен  отречься.  Командующий

Балтийским флотом вице-адмирал Непенин доложил:

     "С огромным трудом удерживаю в  повиновении  флот  и  вверенные  мною

войска. В Ревеле положение критическое, но не теряю надежды его удержать".

     Великий князь Николай  Николаевич,  командующий  Кавказским  фронтом,

"коленопреклоненно" умолял государя отречься от престола.

     К  2.30  2  (15)  марта  Рузский  положил  на  стол  перед  государем

результаты телеграфного опроса генералов. Побледнев, император  отвернулся

и подошел к окну. Отодвинув занавеску, выглянул наружу. В вагоне наступила

тишина. Все затаили дыхание.

     Можно лишь догадываться, какие душевные муки испытывал в  эту  минуту

император. Однако ход его рассуждений  понять  нетрудно.  Если  пренебречь

советом столичных политических лидеров и генералов, то что  ему  остается?

По словам П.Жильяра, надо было "или отречься от престола или пытаться идти

на Петроград с войсками, оставшимися  верными  своему  государю".  Зная  о

предательстве гвардейских частей и неудачной экспедиции генерала  Иванова,

он  понял,  что  последнее  решение,  без  поддержки   генералов,   трудно

осуществимо. Но даже  если  найдутся  верные  войска  и  начнутся  бои,  в

опасности будет его семья, находящаяся в руках  Временного  правительства.

Ко всему, император не желал "начинать  гражданскую  войну  в  присутствии

неприятеля".  Трудные  годы  царствования,  усталость  от  войны,   личные

эмоциональные перегрузки оставили свой след.

     Но  последним  доводом  в  пользу  отречения  были  рекомендации  его

генералов. Для государя каждая их телеграмма перевешивала  десяток  депеш,

полученных от Родзянко. Ведь это были его соратники, товарищи  по  оружию.

Император любил армию, был искренне предан Родине. Ради победы  России  он

был готов отказаться от престола. [(Насколько царь ошибался, полагая,  что

его отречение послужит победе русского оружия, видно из приводимой  Пьером

Жильяром  цитаты  из  книги   начальника   немецкого   генштаба   генерала

Людендорфа: "Революция повлекла за собою  неминуемое  уменьшение  русского

военного значения, ослабила Антанту и облегчила нашу задачу.  Наша  ставка

могла без промедления получить значительную экономию в войсках  и  военном

снаряжении и в то же время могла предпринять перемещение  дивизий".  Далее

он пишет: "В апреле и мае месяцах 1917 года, несмотря на  нашу  победу  на

Эне и  Шампани,  мы  были  спасены  благодаря  русской  революции".  Таким

образом, даже сами немцы сознают, что без русской революции  война  должна

была бы окончиться осенью 1917 года, и были бы сохранены  миллионы  жизней

человеческих. Принимается ли в  расчет  сила  договора,  которую  имел  бы

Версальский договор, подписанный Антантою с Россией?  Германия,  взятая  в

тиски, не могла бы избежать  своей  участи  побежденной  стороны,  Русская

революция, благодаря своим последователям (большевизму), бросила Россию  в

объятия Германии, в каком  положении  она  и  осталась.  Одна  Германия  в

состоянии  устроить  и  извлечь  выгоды  из  огромных  ресурсов,  которыми

располагает Россия, и в России Германия приготовляет  свой  реванш  против

Антанты", - прозорливо заключает швейцарец.)] По словам генералов,  высшим

актом патриотизма явилось бы его отречение, и перед таким доводом  Николай

II не устоял.

     Круто повернувшись, вспоминает присутствовавший при этом генерал С.С.

Саввич, "Государь сказал:  "Я  решился.  Я  отказываюсь  от  престола",  и

перекрестился. Перекрестились  генералы.  Обратясь  к  Рузскому,  Государь

сказал: "Благодарю Вас за доблестную и верную службу".

     Императору передали составленный в Ставке под руководством  Алексеева

текст отречения. Поставив время 3  часа  и  дату  2  (15)  марта,  Николай

подписал  документ,  согласно  которому,  в  соответствии  с   законом   о

престолонаследии, трон переходил к  его  сыну.  Всероссийским  самодержцем

стал двенадцатилетний Алексей II.

     Но, ввиду ожидавшегося прибытия члена  Государственного  Совета  А.И.

Гучкова и члена Государственной Думы  В.В.Шульгина,  которые  должны  были

присутствовать при акте отречения и привезти документ в Петроград, Рузский

решил не отправлять телеграмм до их прибытия вечером (оба были в пути).

     За этот промежуток времени - почти шесть  часов  -  император  понял,

каковы  будут  последствия  подписанного  им  манифеста.  Лично  для  него

передача престола наследнику приносила облегчение.  Он  полагал,  что  ему

позволят вместе с семьей уехать в Ливадию, где сын останется с ним хотя бы

до окончания образования, государственные же дела  будет  вершить  великий

князь Михаил  Александрович.  Но  после  беседы  с  профессором  Федоровым

император изменил свое первоначальное решение. Жильяр  так  описывает  это

событие: "Государь позвал к себе в вагон профессора Федорова и сказал ему:

"Сергей Петрович, отвечайте мне откровенно, болезнь Алексея неизлечима?"

     Профессор Федоров,  сознавая  всю  важность  слов,  которые  произнес

государь, ответил ему: "Ваше Величество,  наука  объясняет  нам,  что  эта

болезнь неизлечима. Однако, иногда случается, что  люди,  страдающие  этой

болезнью, доживают до зрелого возраста. Что касается Алексея  Николаевича,

то состояние его здоровья зависит от случая".

     Профессор объяснил, что юный царь никогда не сможет ездить  верхом  и

будет вынужден избегать  такого  рода  деятельности,  которая  приведет  к

переутомлению и нагрузке на  суставы.  Затем,  писал  очевидец,  "разговор

перешел на вопросы  общего  положения  России  после  того,  как  Государь

оставит царство.

     "Я буду благодарить Бога, если Россия без  меня  будет  счастлива,  -

сказал Государь. - Я останусь около своего сына, и вместе  с  Императрицей

займусь его воспитанием, устраняясь от всякой политической жизни,  но  мне

очень тяжело оставлять родину, Россию", - продолжал Его Величество.

     "Да, - ответил Федоров, - но Вашему Величеству  никогда  не  разрешат

жить в России, как бывшему Императору".

     Слова профессора поразили императора прямо в  сердце.  Сознавая,  что

сын - законный наследник  российского  престола,  он,  как  отец,  не  мог

оставить его в руках  чужих  людей,  незнакомых  с  особенностями  недуга,

которым был поражен цесаревич. И государь принял решение, которому суждено

было оказать роковое влияние не только на судьбу его самого и  его  семьи,

но и на судьбу всей России.

     В 10 часов  вечера  Гучков  и  Шульгин  приехали  в  Псков.  Один  из

адъютантов государя вошел в их вагон и проводил обоих к  царскому  поезду.

Шульгин так описывает встречу с монархом: "Мы вошли в салон  вагона,  ярко

освещенный, крытый чем-то светло-зеленым. Через несколько мгновений  вошел

Царь. Он был в форме одного из Кавказских полков. Поздоровался Он  с  нами

скорее любезно, чем холодно, подав руку. Затем сел и  просил  всех  сесть.

Стал говорить Гучков...

     "Я вчера и сегодня целый день обдумывал и принял решение отречься  от

Престола, - отвечал царь. - До  трех  часов  дня  Я  готов  был  пойти  на

отречение в пользу моего сына, но затем Я понял, что расстаться  со  своим

сыном Я не способен". Тут он сделал очень короткую остановку  и  прибавил,

но все также спокойно:

     - Вы это, надеюсь, поймете.

     Затем он продолжал:

     - Поэтому Я решил отречься в пользу моего брата".

     В своих мемуарах М.Палеолог так излагает события: "Император прошел с

министром Дворца  в  свой  кабинет;  вышел  оттуда  спустя  десять  минут,

подписавши акт об отречении, который граф Фредерикс передал Гучкову".

     Вот текст этого памятного акта, проникнутого патриотизмом:

     "Божьей милостью Мы, Николай Вторый,  император  Всероссийский,  Царь

Польский,  Великий  Князь  Финляндский  и  прочая,  и  прочая,  и  прочая,

объявляем всем нашим верноподданным:

     В дни великой борьбы с внешним врагом,  стремящимся  почти  три  года

поработить нашу родину, Господу Богу угодно было ниспослать  России  новое

тяжкое испытание.

     Начавшиеся внутренние народные волнения грозят бедственно  отразиться

на дальнейшем ведении упорной войны.

     Судьба России, честь геройской Нашей армии, благо народа, все будущее

дорогого Нам отечества требует доведения войны во что бы то  ни  стало  до

победного конца.

     Жестокий враг напрягает  последние  силы  и  уже  близок  час,  когда

доблестная армия Наша  совместно  со  славными  Нашими  союзниками  сможет

окончательно сломить врага.

     В эти решительные  дни  в  жизни  России,  почли  мы  долгом  совести

облегчить народу Нашему тесное единение и сплочение всех сил народных  для

скорейшего достижения  победы  и,  в  согласии  с  Государственной  Думой,

признали Мы за  благо  отречься  от  Престола  Государства  Российского  и

сложить с Себя Верховную власть.

     Не желая расстаться с любимым сыном Нашим, Мы передаем наследие  Наше

Брату Нашему Великому Князю Михаилу Александровичу и благословляем Его  на

вступление на престол государства  Российского.  Заповедуем  Брату  Нашему

править  делами  государственными  в  полном  и  ненарушимом  единении   с

представителями народа в законодательных учреждениях на тех  началах,  кои

будут ими установлены, принеся в том ненарушимую присягу.

     Во имя горячо любимой родины, призываем всех верных сынов Отечества к

исполнению своего святого долга перед  Ним,  повиновение  Царю  в  тяжелую

минуту всенародных испытаний и помочь Ему вместе с представителями  народа

вывести Государство Российское на путь победы, благоденствия и славы.

     Да поможет Господь Бог России. Николай".

     Псков. 2 марта 1917 года 15 часов.

     Министр Императорского двора Генерал-адъютант граф Фредерикс".

     "Но,  прежде  чем  завершился  этот  исторический   эпизод,   Николай

Александрович подписал еще два указа: о  назначении  председателем  Совета

Министров   князя   Г.Е.Львова   и   Верховным    Главнокомандующим    его

императорского высочества великого князя Николая Николаевича. После  этого

государь  поднялся.  Шульгин,  чье  сердце  было  переполнено  любовью   и

состраданием к подвергнутому унижению благородному человеку, отошел с  ним

в угол вагона. В книге "Дни" Шульгин вспоминает:  "Государь  посмотрел  на

меня и, быть может, прочел в моих глазах чувства, меня волновавшие, потому

что  взгляд  его  стал  каким-то  приглашающем  высказать..."  И  у   меня

вырвалось: "Ах, Ваше Величество... Если бы Вы сделали это раньше, ну  хоть

до последнего созыва Думы, быть может, всего  этого..."  Я  не  договорил.

Государь посмотрел на меня как-то просто и сказал еще проще:  "Вы  думаете

обошлось бы?"

     Совещание закончилось.  Подпись  Николая  II  была  покрыта  верниром

(лаком) и Гучков вместе с Шульгиным поехали в Петроград. В час ночи 3 (16)

марта, простояв 30 часов в Пскове, царский поезд направился к  Двинску  на

Могилев, чтобы государь смог попрощаться со служащими в Ставки. В  течение

одного дня одним росчерком  пера  он  отстранил  от  престола  сразу  двух

представителей Дома Романовых, но оставался так же  спокоен  и  любезен  с

окружающими. В ночь 2 (15)  марта  в  своем  дневнике,  в  котором  обычно

бесстрастным слогом регистрировал события, Николай  Александрович  оставил

звучащую словно крик души запись: "Пришли ответы  от  всех  командующих...

Суть та, что во имя спасения России, удержания армии  на  фронте...  нужно

сделать этот шаг. Я согласился... В час ночи уехал  из  Пскова  с  тяжелым

чувством пережитого. Кругом измена, и трусость, и обман".

     Царь был низложен. Значение этого судьбоносного события еще никто  не

успел  по-настоящему  осознать  -  ни  в  России,  ни  за  ее   пределами.

[(Обращаясь к французским депутатам-социалистам, приехавшим  в  Петроград,

французский посол  так  охарактеризовал  создавшееся  положение:  "Русская

Революция по существу  анархична  и  разрушительна.  Представленная  самой

себе, она может привести лишь к ужасной демагогии черни  и  солдатчины,  к

разрыву  всех  национальных  связей,  к  полному   развалу   России.   При

необузданности, свойственной  русскому  характеру,  она  скоро  дойдет  до

крайности: она неизбежно погибнет среди опустошения и варварства, ужаса  и

хаоса. Вы не подозреваете огромности сил,  которые  теперь  разнузданны...

Можно  ли  еще  предотвратить  катастрофу  такими  средствами,  как  созыв

Учредительного Собрания или военный переворот?  Я  сомневаюсь  в  этом.  А

между тем, движение еще только начинается. Итак,  можно  более  или  менее

овладеть им, задержать, маневрировать, выиграть время. Передышка,  которую

вы оказываете крайним элементам, ускорит окончательную катастрофу".)]

     Морис Палеолог побывал в тот день в трех храмах. "Везде одна и та  же

картина: публика серьезная, сосредоточенная,  обменивается  изумленными  и

грустными взглядами. У некоторых мужиков вид  растерянный,  удрученный,  у

многих на глазах слезы. Однако даже среди наиболее взволнованных я не вижу

ни одного, который не был бы украшен красным бантом или красной  повязкой.

Они все поработали для революции, они  все  ей  преданы,  и  все-таки  они

оплакивают своего "батюшку-царя".

     У английского  посла,  Бьюкенена,  сложилось  такое  же  впечатление:

"Страна устала не от императора, а от правительства. Один  солдат  заявил:

"Конечно, у нас должна быть республика.  Но  во  главе  ее  должен  стоять

хороший царь". В степном селе на юге России вокруг манифеста об  отречении

собрались крестьяне. "Подумать только, теперь у нас нет царя,  -  произнес

кто-то. - Сколько лет правил - и на тебе.  Когда  он  от  нас  уедет,  все

останется по-прежнему. Поедет, верно, к себе в  имение.  Он  всегда  любил

работать на земле". "Бедный он, бедный, - запричитала старуха, -  ведь  он

никому не сделал ничего плохого. Зачем его прогнали?"

     - Молчи, старая дура, - оборвал ее кто-то. - Никто его не  собирается

убивать. Он сбежал, только и всего.

     - Да, был у нас царь, а теперь нет никого!" [(Один из красноармейцев,

сопровождавших царя при перевозке его  с  государыней  и  великой  княжной

Марией Николаевной из Тобольска в Екатеринбург, рассказывал,  что  в  пути

какой-то старик-крестьянин спросил его:

     - Паря, а паря, а куда это вы, черти, нашего царя-батюшку  везете?  В

Москву, что ль?

     - В Москву, дедушка, в Москву.

     - Ну, слава Те, Господи, что в Москву. Таперича в России будет у  нас

опять порядок.

     Обманул старика солдат, нет в Москве царя, нет и порядка в России.)]

     Но и  правительство  Великобритании,  Франции  и  Соединенных  Штатов

понимали значение происходящего в России не больше,  чем  русские  мужики.

[(Иного  мнения  великий  Александр  Михайлович:  "Я  узнал,  как  поощрял

заговорщиков британский посол при императорском дворе сэр Джордж Бьюкенен.

Он вообразил себе, что грядущее либеральное русское правительство  поведет

Россию от победы к победе. Он понял свою ошибку уже через  24  часа  после

торжества революции.)] В Англии, где  царя  представляли  в  виде  тирана,

размахивающего кнутом, большинство либералов и лейбористов  торжествовали.

Эндрю Бонар  Лоу,  спикер  Палаты  Общин,  по  этому  случаю  процитировал

Вордсворта:  "Какой  восторг  -  увидеть  тот  рассвет,  быть  молодым   -

блаженство рая". Социалист Альбер  Тома,  французский  министр  снабжения,

направил  Керенскому  поздравительную  телеграмму  с  выражением  братских

чувств.

     В Соединенных Штатах известие  о  революции  было  воспринято  с  еще

большим энтузиазмом. 9 (22) марта, всего неделю после отречения царя,  США

первыми из иностранных государств признали  Временное  правительство.  Для

Америки, готовой встать начать боевые действия  против  Германии,  которая

вела неограниченную подводную войну против союзных торговых судов, падение

царского режима  устранило  последнее  препятствие,  мешавшее  американцам

сражаться бок  о  бок  с  самодержавной  монархией.  2  апреля  1917  года

президент Вудро Вильсон призвал Конгресс объявить  войну  Германии,  чтобы

"обезопасить демократию". В той  же  речи  он  прочувствованно  говорил  о

"чудесных, согревающих душу событиях,  происходящих  в  России  в  течение

нескольких последних недель... Самодержавие свергнуто, и  великий  русский

народ, которому  свойственно  простодушие,  величие  и  мощь,  примкнет  к

когорте сил, сражающихся за торжество свободы, справедливости и мира.  Вот

достойный член Лиги Чести".

     Этот чуть ли не всеобщий восторг и оптимизм не разделял  оригинальный

и блестящий аналитик Уинстон Черчилль, восходящая  звезда,  блеск  которой

несколько померк после неудачной операции под Галлиполи, разработанной им,

как военным министром. Даже  десяток  лет  спустя  роль,  какую  сыграл  в

мировой войне Николай II и императорская Россия,  все  еще  игнорировалась

или  подвергалась  сомнению,  и  он  один  высказал  свое  беспристрастное

суждение о последнем русском монархе: "Согласно поверхностной моде  нашего

времени, царский строй принять рассматривать как слепую, прогнившую, ни на

что не способную тиранию. Но разбор тридцати месяцев войны с  Германией  и

Австрией  должен  бы  исправить  эти   легковесные   представления.   Силу

Российской империи мы можем измерить по ударам, которые она вытерпела,  по

бедствиям, которые она  пережила,  по  неисчерпаемым  силам,  которые  она

развила, и по восстановлению сил, на которые она оказалась способна.

     В управлении государствами, когда  творятся  великие  события,  вождь

нации, кто бы он ни был, осуждается за неудачи и прославляется за  успехи.

Дело не в том,  кто  проделывает  работу,  кто  начертывает  план  борьбы;

порицание или хвала за исход довлеют  тому,  на  ком  авторитет  верховной

ответственности. Почему отказывают Николаю II-му в этом суровом испытании...

Бремя последних решений  лежало  на  Нем.  На  Вершине,  где  события

превосходят  разумение  человека,  где  все  неисповедимо,  давать  ответы

приходилось Ему. Стрелкою компаса был Он. Воевать  или  не  воевать?  Идти

вправо или влево? Согласиться на демократизацию или держаться твердо? Уйти

или устоять? Вот - поля сражений Николая II-го. Почему не воздать  Ему  за

эту честь? Самоотверженный порыв русских армий, спасших Париж в 1914 году;

преодоление    мучительного    бесснарядного    отступления;     медленное

восстановление сил; брусиловские победы; вступление России в компанию 1917

года непобедимой, более сильной, чем когдалибо; разве во всем этом не было

Его доли?. [(Вот одна тому иллюстрация:  "4-го  марта  Государь  пришел  в

последний раз в  генерал-квартирмейстерскую  часть  для  принятия  доклада

генерала Алексеева о положении на фронтах,  -  рассказывал  очевидец  ген.

К-ий. - Государь припоминал фронт поразительно точно,  указывая  на  части

войск, фамилии начальников и  характерные  особенности  того  или  другого

места боевой линии. А ведь она тянулась чуть ли не 3000 верст!" А  генерал

Н.А.Лохвицкий  писал:  "Девять  лет  понадобилось  Петру  Великому,  чтобы

Нарвских  побежденных  обратить  в   Полтавских   победителей.   Последний

Верховный Главнокомандующий Императорской Армии  -  Император  Николай  II

сделал туже великую работу за  полтора  года.  Но  работа  его  оценена  и

врагами, и между Государем и  Его  Армией  и  победой  стала  революция")]

Несмотря на ошибки большие и страшные (какие  ошибки?  Иностранные  авторы

постоянно твердят об "ошибках больших и страшных" императорского  строя  и

его возглавителя - носителя Верховной власти в  Императорской  России,  но

никто из них никогда не указал, в чем  собственно  состоят  эти  ошибки  и

"грехи". - Е.Е.Алферьев, цит. произв., с.132), тот строй,  который  в  нем

воплощался, которым Он руководил, которому своими  личными  свойствами  Он

придавал жизненную искру - к этому моменту выиграл войну для России.

     Вот его сейчас сразят. Вмешивается темная  рука,  сначала  облеченная

безумием.

     Царь сходит со сцены. Его и всех его любящих предают на  страдания  и

смерть.  Его  усилия  преуменьшают;  его  действия  осуждают;  его  память

порочат... Остановитесь и скажите: кто же  другой  оказался  пригодным?  В

людях талантливых и смелых, людях честолюбивых и гордых духом, отважных  и

властных - недостатка не было. Но никто не  сумел  ответить  на  несколько

простых вопросов, от которых зависела жизнь и слава России.  Держа  победу

уже в руках, она пала  на  землю,  заживо,  как  древле  Ирод,  пожираемая

червями" [(Цитируется по Е.Е.Алферьеву (с.112-113)).]

     Естественно, члены императорской фамилии с унынием встретили известие

об отречении государя от престола.  А  некоторые  из  них,  думая  лишь  о

неестественности  положения,   в   котором   оказались,   набросились   на

поверженного монарха. "Вероятно, Ники потерял рассудок, -  писал  в  своих

мемуарах великий князь Александр Михайлович, вспоминая те дни. -  С  каких

пор Самодержец Всероссийский может отречься от данного  ему  Богом  власти

из-за   мятежа   в   столице,   вызванного   недостатком   хлеба?   Измена

петроградского  гарнизона?  Но  ведь   в   его   распоряжении   находилась

пятнадцатимиллионная армия. Все это... казалось совершенно невероятным".

     Еще больше государя осуждали за то, что он отрекся и за сына. Шульгин

и Гучков, оба убежденные монархисты, были поражены  тем,  что  Николай  II

отрекся не в пользу сына, а великого  князя  Михаила  Александровича.  Они

понимали, что это к добру не  приведет,  но  склонились  перед  отцовскими

чувствами.  Известие  об  отречении  в  пользу  великого   князя   вызвало

негодование как среди бюрократических, следовавших  устоявшимся  традициям

жителей столицы, так и среди монархически настроенных групп.

     Николай Александрович Базили, управляющий дипломатической канцелярией

Царской Ставки, составивший первый акт об отречении николая  II,  удивился

тому,  что  в  тексте  имя  цесаревича  было  заменено  на   имя   Михаила

Александровича. Он заявил  Палеологу:  "Немедленное  воцарение  цесаревича

было единственным средством остановить течение революции, по крайней мере,

удержать ее в границах конституционной реформы. Во-первых, право  было  на

стороне юного Алексея Николаевича. Кроме того, ему  помогли  бы  симпатии,

которыми он пользуется в народе и в армии".

     Даже те, кто долго и верно служил государю,  не  сумели  понять,  что

царь был еще и отцом пораженного  недугом  двенадцатилетнего  мальчика.  В

беседе с французским послом Сазонов, в течение нескольких  лет  занимавший

пост министра иностранных  дел,  с  глазами,  полными  слез,  сказал:  "Вы

знаете, как я люблю императора, с какой любовью я служил ему.  Но  никогда

не прощу ему, что  он  отрекся  за  сына.  Он  не  имел  на  это  права...

Существует ли какое бы то ни было законодательство, которое  разрешило  бы

отказаться от прав несовершеннолетнего? Что же сказать, когда дело идет  о

самых священных, августейших правах в  мире!..  Прекратить  таким  образом

существование трехсотлетней династии,  грандиозное  дело  Петра  Великого,

Екатерины II, Александра II... Какая трагедия, какое несчастье!"

     После отречения Николая  II  за  себя  и  за  цесаревича  императором

Всероссийским стал Михаил Александрович. Согласно древней русской легенде,

с появлением на троне царя Михаила II сбудется  вековая  мечта  русских  -

завоевание Константинополя. С началом царствования Дома  Романовых,  после

государя Михаила Алексеевича других монархов с таким именем  в  России  не

было. Следовательно, младший брат Николая Александровича должен был  стать

Михаилом Вторым. Были и  другие  благоприятные  для  того  обстоятельства.

Великобритания и Франция, прежде  препятствовавшие  продвижению  России  в

южном направлении, теперь были ее союзниками и обещали ей  Константинополь

в качестве награды за победу  в  войне.  Если  бы  Михаил  стал  царем,  и

государства Сердечного Соглашения  одержали  победу,  то  древняя  легенда

могла бы осуществиться.

     Но по воле судьбы царствование Михаила  продолжалось  ничтожно  малое

время. Новость о том, что престол перешел к нему, свалилась  как  снег  на

голову жившему в Гатчине великому князю.  От  старшего  брата  он  получил

телеграмму следующего содержания:

     "Петроград. Его Императорскому Величеству Михаилу Второму.

     События последних дней вынудили меня решиться на  этот  крайний  шаг.

Прости меня, если огорчил  тебя  и  что  не  успел  предупредить.  Остаюсь

навсегда верным и преданным братом. Горячо молю Бога помочь тебе  и  твоей

Родине.

     Ники".

     Михаил Александрович, которому исполнилось тридцать  девять  лет,  не

был готов к такому крутому повороту в своей судьбе. До появления  на  свет

цесаревича он в течение шести лет был наследником престола. Когда  Алексей

Николаевич болел, то перед ним не раз вставала такая возможность. Но могло

ли прийти ему в голову, что брат и племянник одновременно лишатся престола

и что с получением высочайшей телеграммы он неожиданно станет императором?

Великий князь  не  был  трусом.  Командуя  войсками  в  Карпатах,  он  был

награжден Георгиевским крестом. Его волновали и  вопросы  политики:  видя,

как разваливается правительство, в  январе  того  же  года  великий  князь

посетил Родзянко и спросил председателя  Думы,  чем  может  быть  полезен.

Однако он не принадлежал к числу  смелых,  решительных  людей,  наделенных

сверхестественной энергией и силой воли. В  данный  же  момент  нужен  был

именно такой человек. Тем не менее, попрощавшись с женой, которая была вне

себя от радости, что может стать супругой монарха, великий князь выехал из

Гатчины в Петроград, чтобы принять там историческое решение.

     Но в  Петрограде  усилились  антимонархические  настроения.  Палеолог

вспоминал: "Воцарение великого князя Михаила подняло бурю  в  Совете:  "Не

хотим Романовых, - кричали со всех сторон, - мы хотим Республику".

     Привезя в Петроград акт отречения, Гучков и Шульгин были приглашены в

железнодорожные  мастерские.  На  митинге,  вспоминал   очевидец,   Гучков

объявил, что Николай II  отрекся  в  пользу  Михаила  Александровича,  что

сформировано демократическое правительство во главе с князем Львовым.

     Услышав слово "князь",  мастера  зашумели.  Некоторые  из  них  стали

запирать  двери.  Запахло  самосудом.  Депутатам  Думы  с  трудом  удалось

избежать расправы.

     На вокзале перед строем воинской части и большой толпой выступил В.В.

Шульгин, закончивший речь возгласом: "Государю императору Михаилу  Второму

провозглашаю "Ура!". Затем депутаты отправились в дом N 12  на  Миллионной

улице,  где  в  квартире  князя  П.Путятина  состоялось  заседание  нового

правительства, на котором присутствовал Родзянко.  В  начале  стола  сидел

Михаил  Александрович,  готовый  выслушать  людей,  которые   станут   его

министрами, если он вступит на престол.

     Милюков, Гучков и Шульгин горячо убеждали великого князя, что  он  не

вправе отказываться от престола. "Потому что Россия потеряет  свою  ось...

Монархия - это единственно возможный в России центр. Без  царя  России  не

жить". Родзянко и Керенский не менее  красноречиво  доказывали,  что  если

новый царь займет престол против воли народа, пламя  революции  разгорится

еще больше. И первой жертвой станет  сам  Михаил  Александрович.  "Великий

князь Михаил Александрович, - вспоминал Родзянко, -  поставил  мне  ребром

вопрос, могу ли я гарантировать ему жизнь, если он  примет  престол,  и  я

должен был ему ответить отрицательно".

     Керенский был настроен еще  более  враждебно.  Зная,  что  объявление

нового царя вызовет бурю ярости среди членов  Совета,  он  сказал:  "Я  не

вправе скрыть здесь, каким опасностям  вы  лично  подвергаетесь  в  случае

решения принять престол. Я не ручаюсь за жизнь вашего высочества".  Далее,

пишет М.Палеолог, "среди этого всеобщего смятения великий  князь  встал  и

объявил, что ему нужно несколько мгновений подумать одному, и направился в

соседнюю комнату. Но  Керенский  одним  прыжком  бросился  к  нему,  чтобы

перерезать ему дорогу:

     - Обещайте мне, ваше высочество, не советоваться с вашей супругой.

     Он  тотчас  подумал  о   честолюбивой   графине   Брасовой,   имеющей

безграничное влияние на мужа. Великий князь ответил, улыбаясь:

     - Успокойтесь, Александр Федорович, моей супруги  сейчас  нет  здесь;

она осталась в Гатчине.

     Через пять минут великий князь  вернулся  в  салон.  Очень  спокойным

голосом он объявил:

     - Я решил отречься.

     Керенский, торжествуя, закричал:

     - Ваше высочество, вы - благороднейший из людей!"

     На тексте акта отречения, написанном на  школьной  карте  в  соседнем

доме, принадлежавшем барону Гинцбургу, Михаил Александрович поставил  свою

подпись.

     Триста четыре года спустя после того, как юный Михаил Романов,  после

долгих уговоров, согласился возложить на себя царский венец, его  потомок,

тоже Михаил, отказался от него. Царствование династии Романовых кончилось.

     Хотя  именно  предательство  генералов,  которым  доверял  император,

заставили его, в конечном счете, отречься от престола, государь не мог  не

попрощаться со своими прежними соратниками. Еще находясь в  Пскове,  сразу

после отречения, государь обратился  к  новому  правительству  с  просьбой

разрешить ему вернуться в Ставку. Временное правительство согласилось  без

колебания: ведь генерал Алексеев был на его  стороне,  как  и  командующие

фронтами, настаивавшие на отречении императора. Опасности того, что бывший

монарх изменит свое решение и, собрав верные ему части, пойдет походом  на

мятежную столицу, не существовало.

     При  приближении  царского  поезда  к  Могилеву   Алексеев   направил

навстречу ему Н.А.Базили, чтобы ввести Николая II в курс событий. Встретив

поезд в Орше, он вошел в вагон царя.  "Он  был  совершенно  спокоен;  мне,

однако, тяжело было смотреть на его  землистый  цвет  лица  и  синеву  под

глазами,  -  вспоминал  Базили,  -  Изложив  ему  последние  петроградские

события, я позволил себе сказать ему, что мы, в Ставке,  были  в  отчаянии

оттого, что он не передал своей короны цесаревичу. Он ответил мне  просто:

"Я не мог расстаться со своим сыном..." Через несколько минут подали обед.

Это был мрачный обед. Каждый чувствовал, как сердце его сжимается; не ели,

не пили. Император, однако, очень хорошо владел собою, спрашивал несколько

раз о людях, входящих  в  состав  Временного  правительства;  но  так  как

воротник у него был довольно низкий, я видел,  как  беспрерывно  сжималось

его горло..."

     Алексеев встретил государя на вокзале и в открытом автомобиле повез к

дому губернатора. Сев за свой письменный стол,  Николай  II  написал  свой

последний приказ по армии. Вот его текст:

     "Приказ Начальника Штаба Верховного Главнокомандующего

     8-го Марта 1917 года, N 371.

     Отрекшийся от Престола Император Николай II, перед своим отъездом  из

района действующей армии, обратился  к  войскам  со  следующим  прощальным

словом:

     "В последний раз обращаюсь к Вам, горячо любимые мною  войска.  После

отречения мною за себя и за сына моего  от  Престола  Российского,  власть

передана  Временному  Правительству,  по   почину   Государственной   Думы

возникшему. Да поможет ему Бог вести Россию по пути славы и благоденствия.

Да поможет Бог и Вам, доблестные войска, отстоять  нашу  родину  от  злого

врага. В продолжении двух с половиной лет Вы несли ежечасно тяжелую боевую

службу, много пролито крови, много сделано усилий и уже близок час,  когда

Россия, связанная со своими доблестными союзниками одним общим стремлением

к победе, сломит последнее усилие противника. Эта небывалая  война  должна

быть доведена до полной победы.

     Кто думает теперь о мире, кто желает его -  тот  изменник  Отечества,

его предатель. Знаю, что каждый честный воин так мыслит. Исполняйте же Ваш

долг, защищайте доблестно  нашу  Великую  Родину,  повинуйтесь  Временному

Правительству,  слушайтесь  Ваших   начальников,   помните,   что   всякое

ослабление порядка службы только на руку врагу.

     Твердо верю, что не угасла в Ваших  сердцах  беспредельная  любовь  к

нашей Великой Родине. Да благословит Вас Господь Бог  и  да  ведет  Вас  к

победе Святой Великомученик и Победоносец Георгий".

                                                                  Николай.

     8-го Марта 1917 года.

     Ставка

     Подписал: Начальник Штаба, Генерал Алексеев.

     [("Русск. Летоп.", 1921, кн.1, с.96-97)]

     К сожалению, приказ этот так и  не  был  зачитан  войскам.  То  самое

Временное  Правительство,  к  повиновению  которому  призывал  благородный

государь, запретило его публикацию. Да и Петросовет, заседавший в соседнем

крыле Таврического дворца,  дал  понять,  что  не  одобряет  обнародование

приказов от имени низложенных монархов.

     Все эти пять суток, которые провел государь в Могилеве,  он  проявлял

спокойствие и самообладание, привитые ему еще в детстве. 6 марта  государь

прощался со своей Ставкой. В большом зале в управлении дежурного  генерала

собрались все служащие, великие князья  Сергей  и  Александр  Михайловичи,

Борис  Владимирович,  свита,  генералы,  офицеры  и  гражданские  чины   с

генералом Алексеевым во главе. Тут же построилась команда нижних чинов  от

частей, расквартированных  в  Могилеве.  Одетый  в  кубанскую  пластунскую

форму, вспоминает очевидец, государь  спокойно  вышел  на  середину  зала,

помолчав, начал говорить. По окончании речи он сердечно поблагодарил  всех

за труды и высказал уверенность, что Россия вместе с  союзниками  добьются

победы над  врагом.  С  ответным  словом  выступил  взволнованный  генерал

Алексеев. Государь подошел и крепко обнял его.  Послышались  рыдания.  Но,

писал очевидец, все знали, что Государь уже отрекся от престола,  и  никто

не  решился  отговаривать  его.  [(Свидетельство  очевидца  приводится   в

"Русской Летописи" (1922,  кн.3,  с.88-89)]:  "При  первых  звуках  голоса

Государя послышались рыдания, и почти у всех были слезы на глазах, а затем

несколько офицеров упали в обморок, начались истерики, и весь зал пришел в

полное волнение, такое волнение, которое охватывает близких при прощании с

дорогим, любимым, но уже не живым человеком.  Около  меня  стояли  генерал

Петрово-Соловово. Великий князь Александр Михайлович и  целый  ряд  других

лиц и все они буквально рыдали.

     Государь  быстро  овладел  собою  и  направился   к   нижним   чинам,

поздоровался  с  ними,  и  солдаты  ответили:   "Здравия   желаем   Вашему

Императорскому Величеству". Государь начал обходить команду, которая,  так

же как и офицерский состав Ставки, с глубокой грустью расставались с своим

Царем, которому они служили верой  и  правдой.  Послышались  всхлипывания,

рыдания, причитания; я сам лично слышал, как  громадного  роста  вахмистр,

кажется, кирасирского Его Величества полка, весь  украшенный  Георгиями  и

медалями, сквозь рыдания сказал: "Не покидай нас, Батюшка". Все смешалось,

и Государь уходил из залы  и  спускался  с  лестницы,  окруженный  глубоко

расстроенной  толпой  офицеров  и  солдат.  Я  не  видел   сам,   но   мне

рассказывали, что какой-то казак-конвоец бросился в ноги Царю и просил  не

покидать Россию. Государь смутился и сказал: "Встань,  не  надо,  не  надо

этого...".") Николай Александрович поклонился всем собравшимся и вышел  из

зала.

     В своем кабинете  он  попрощался  с  иностранными  наблюдателями.  По

словам  генерала  Хенбери-Вильямса,  государь,  одетый  в  полевую  форму,

выглядел утомленным  и  бледным,  глаза,  окруженные  синевой,  запали.  С

улыбкой встав из-за стола, он пригласил гостя сесть на диван  и  опустился

рядом сам. "Он  сказал,  что  намеревался  осуществить  реформы,  -  писал

впоследствии генерал, - но события развивались слишком  быстро,  и  он  не

успел  сделать  это.  Что  же  касается  того,  чтобы  отречься  в  пользу

цесаревича и поставить при нем регента, он не смог пойти на подобный  шаг,

будучи  не  с  силах  расстаться  с  единственным  сыном.  Он  знал,   что

императрица того же мнения. Он надеялся,  что...  ему  разрешат  уехать  в

Крым... Если же придется уехать, то он предпочел бы Англию... Он прибавил,

что необходимо оказать поддержку  существующему  правительству,  поскольку

это самый верный способ удержать Россию  в  рядах  союзников  и  закончить

войну... Он высказал опасение,  что  революция  означает  развал  армии...

Когда я попрощался  с  императором,  он  повернулся  ко  мне  и  произнес:

"Помните, самое главное - это разгромить Германию".

     Изменение  статуса   Николая   Александровича   тактично   скрывалось

окружающими,  продолжавшими  оказывать  ему  знаки  внимания.  Однако  это

проявлялось в ряде деталей. Наутро после прощания  государя  с  персоналом

Ставки  офицеры   и   нижние   чины   его   конвоя,   выстроившись   возле

губернаторского дома, громко произнесли присягу новой власти. После  этого

прочли молитву. При этом, впервые за несколько последних столетий,  в  ней

не упоминались  имена  царя  и  членов  императорской  семьи.  В  связи  с

отречением императора в Могилеве состоялись митинги. Вечером в городе была

иллюминация, по улицам ходили толпы  народа  и  что-то  кричали.  В  окнах

городской управы, как раз напротив окна кабинета  государя,  вывесили  два

огромных кумачовых  полотнища.  Свитские  офицеры  один  за  другим  стали

удалять с  погон  царские  вензеля  и  срезать  адъютантские  аксельбанты.

Государь отнесся к этому  снисходительно,  но  и  8  (21)  марта  Алексеев

телеграфировал Брусилову: "Низложенный император понимает необходимость  и

разрешил немедленно снять вензеля и аксельбанты".

     На второй  день  пребывания  государя  в  Ставке  из  Киева  приехала

императрица-мать. "Известие об отречении Ники поразило нас как удар грома,

- вспоминала потом великая княгиня Ольга Александровна, находившаяся в  то

время с родительницей в Киеве. - Мы были в недоумении. Мама была в ужасном

состоянии. Она повторяла, что большего унижения она в жизни не испытывала...

Во всем она видела Алики". Прибывший  в  Могилев  поезд  вдовствующей

императрицы подошел к царской платформе. Спустя несколько минут подъехал в

своем автомобиле Николай Александрович. Поздоровавшись с  двумя  казаками,

стоявшими у дверей вагона, направился к вдовствующей императрице.  Мать  и

сын два часа оставались одни. Потом в вагон вошел великий князь  Александр

Михайлович, сопровождавший Марию Федоровну. Императрица-мать,  опустившись

на стул, громко рыдала. Уставясь невидящим взглядом себе под ноги, Николай

Александрович курил.

     Вдовствующая императрица пробыла в Могилеве три дня. Жила она в своем

вагоне. Почти все время Мария Федоровна проводила  в  обществе  сына.  Они

совершали дальние поездки на автомобиле и  каждый  вечер  вместе  обедали.

Именно сын утешал  свою  мать.  Обычно  веселая,  остроумная,  находчивая,

решительная  и  умеющая  владеть  собой,  она  была  непохожа   на   себя:

испуганная,  испытывающая  чувство  стыда,  несчастная.  И   сын   помогал

императрице обрести себя, придавал ей твердость и мужество.

     Находясь в Могилеве, государь, по существу, не имел связи  с  семьей,

оставшейся в Царском Селе.  Желая  как  можно  скорее  вернуться  к  своим

близким, он ждал разрешения от Временного правительства покинуть  могилев.

Разрешение было дано, но в Петрограде стали распространяться слухи,  будто

бывший император вернулся в Ставку с тем, чтобы с помощью  армии  подавить

революцию или же "открыть фронт немцам". Газеты, словно сорвались с  цепи,

печатали мерзкие истории, героями которых были Распутин и  императрица,  и

статейки, подробно рассказывающие о "предательстве" императрицы.  Поэтому,

главным образом, для того, чтобы защитить государя и  его  семью,  7  (20)

марта   Временное   правительство   принимает   постановление:   "Признать

отреченных  императора  Николая  II  и  его  супругу  лишенными  свободы".

Императрица подлежала аресту в Царском Селе 8 (21)  марта,  государь  -  в

Могилеве.  В  тот  же  день  четыре  комиссара  Временного  правительства,

прибывшие в Ставку, отправляются с ним в Царское Село.

     Перед отъездом государь и вдовствующая императрица  в  последний  раз

завтракают вместе. В три часа прибыл экстренный  поезд  с  представителями

нового правительства. Поднявшись, государь нежно  поцеловал  родительницу.

Никто из  них  не  ведал,  что  сулит  им  грядущее,  хотя  оба  надеялись

встретиться в Крыму или Англии. Перед расставанием Мария Федоровна  горько

заплакала. Покинув ее вагон, Николай Александрович пересек платформу и сел

в свой поезд, стоявший  на  соседнем  пути.  Свистнул  паровоз.  Рывок,  и

царский поезд тронулся. Стоя  у  окна,  государь  с  улыбкой  махал  рукой

императрице-матери.  Через  несколько  минут,   когда   поезд,   увозивший

государя, превратился в едва различимое на горизонте пятно,  от  платформы

отошел  и  поезд  Марии  Федоровны,  возвращавшейся  в  Киев.  Ни   гордая

императрица-мать, ни ее сдержанный старший сын не знали, что им не суждено

более  встретиться.  [(По  словам   А.А.Вырубовой,   "когда   Государь   с

Государыней  Марией   Федоровной   уезжали   из   Могилева,   взорам   его

представилась поразительная  картина:  народ  стоял  на  коленях  на  всем

протяжении от дворца до  вокзала.  Группа  институток  прорвала  кордон  и

окружила Царя, прося его дать им последнюю  памятку  -  платок,  автограф,

пуговицу с мундира и т.д. Голос его задрожал, когда он  об  этом  говорил.

"Зачем вы не обратились с воззванием к  народу,  к  солдатам?"спросила  я.

Государь ответил спокойно: "Народ сознавал  свое  бессилие,  а  ведь  пока

могли бы умертвить  мою  семью.  Жена  и  дети  -  это  все,  что  у  меня

осталось!")]

     Перед  отправлением  царского   поезда   на   платформе   выстроились

провожавшие государя офицеры Ставки во главе с  генералом  Алексеевым.  По

свидетельству Дубенского, пишет Н.А.Соколов,  "Государь  вышел  из  вагона

Императрицы-матери и пошел в свой вагон. Он стоял  у  окна  и  смотрел  на

всех,   провожавших   его.   Почти   против   его   вагона    был    вагон

Императрицы-матери. Она стояла  у  окна  и  крестила  сына.  Поезд  пошел.

Генерал Алексеев отдал честь Императору, а когда мимо него проходил  вагон

с депутатами, он снял шапку и низко им поклонился".

Предыдущая главаСодержание Следующая глава