XVI

   Война представляла собой дело нешуточное. Почти от каждого рыцаря Лиги,

не считая короля и боевого инструктора Джона Эрне, ожидалось, что он будет

участвовать в ней, хотя степень своей активности определял исключительно сам

боец. О себе Фаррелл знал только, что он состоит в  войске Симона

Дальнестранника, и что ему надлежит приискать для себя какое-либо гуманное и

в то же время поднимающее дух бойцов занятие в тылу. Он поинтересовался у

Симона, дает ли изготовление бутербродов и помощь Хамиду ибн Шанфара в

импровизировании укрепляющих  моральное  состояние  войска песен право

числиться гражданским лицом. Симон сказал, что обещать ничего не может, и

посоветовал приглядеть себе дерево повыше.

   Правила ведения войны отличались скудостью и простотой. Густо поросший

кустарником тринадцатиакровый остров, лежащий посреди озера Валльехо --

отделенного от Хавлока заливом и землями целого округа -- уже несколько лет

ежегодно сдавался Лиге, благодаря наличию у нее друзей, обладавших не

весьма, но все же значительной властью, а также отсутствию у туристов

интереса к этому обилующему ядоносным сумахом клочку суши. Война длилась

один день -- с рассвета до заката -- и за неделю до этого дня остров

поступал в полное распоряжение обороняющейся стороны, коей дозволялось

соорудить на нем целый лабиринт фанерных барбаканов и форпостов, равно как и

разного рода символических рвов, западней и ловушек, окружавшших центральную

крепость, которая и сама представляла собой не более чем форт, возведенный

на невысокой земляной насыпи. Она-то и была тем замком, который войску Гарта

де Монфокон надлежало взять, чтобы выиграть войну.

   Единоборства  воинов мало чем отличались от турнирных, исход их

определялся законами чести и решением любого из восьми обладавших свободой

передвижения судей -- по четыре с каждой стороны. Единственное отклонение от

правил, которых Лига придерживалась во все остальное время, состояло в том,

что каждой стороне разрешалось использовать оружие, обыкновенно находившееся

под запретом. Симон Дальнестранник избрал длинные луки, а Гарт моргенштерны.

На самом деле, как справедливо отметил Вильям Сомнительный, главную роль все

равно играли мечи, но выбор Симона заставил атакующую сторону облачиться в

шлемы и тяжелые доспехи, несмотря на то, что стрелы применялись тупые.

   -- Это быстро скажется, особенно в жаркий день. Никто не пишет об этом,

но в старых войнах самая обычная усталость и была основной причиной потерь

среди рыцарей. Вот увидите, часа в два, может быть, в три они начнут сами

валиться на землю.

   -- А сможем мы продержаться до этого времени?

   Лицо Вильяма расплылось в пьяноватой улыбке. Всю вторую половину дня

они помогали строить деревянную крепость, подкрепляя силы мексиканским

пивом, и выпили столько, что хватило бы на долгую осаду.

   -- Это как раз самое легкое. Видите ли, Джо, преимущество всегда на

стороне тех, кто обороняется. На всем острове есть только три места, где

можно по-человечески высадиться -- раньше их было больше, но Гарт когда-то

потратил целую неделю, стаскивая сюда здоровенные валуны и затопляя их так,

что они теперь вышибают дно всякому, кто пытается пристать к берегу. Лишь

для того, чтобы закрепиться на берегу, им придется сражаться до полудня, да

при этом они еще потеряют кучу людей. В итоге у них только и будет времени,

что от полудня до заката, и если нам хоть немного повезет, мы до самого

вечера не подпустим их близко к замку.

   -- Стало быть, шансы у нас неплохие, -- сказал Фаррелл. Он хотел

добавить: "если не брать в расчет Эйффи", но вместо этого спросил: -- А вы и

впрямь ждете не дождетесь когда начнется война, верно?

   Вильям серьезно кивнул.

   -- Для меня это будет уже пятая. На мой взгляд, она замечательно

избавляет человека от всякой дряни, скопившейся на душе -- от агрессивности,

потребности в насилии, от  притворства,  от напряжения, связанного с

необходимостью то и дело выбирать, на чьей ты стороне, от желания победить

любой ценой. Я думаю, что в скором времени все войны так или иначе начнут

походить на нашу. Настоящей-то уже никто не сможет себе позволить, а

какие-то войны людям так или иначе нужны, -- поняв, что зарапортовался, он

засмеялся немного смущенно и добавил: -- Ну ладно, ладно, не людям --

мужчинам. Малость увлекся.

   Вечером накануне войны Фаррелл отправился вместе с Хамидом домой к

Вильяму, где предстояло обсудить стратегические планы Войны Ведьмы, как ее

уже официально окрестили. На обсуждении присутствовал Симон Дальнестранник и

самые сильные из его воинов, которые, напоминая футбольных болельщиков,

немедля затеяли спор о прошлых турнирах и славных подвигах, совершенных тем

или иным из рыцарей в той или иной из жестоких mкlйe; впрочем, столь же

сильно напоминали они и ценителей ковров или высокой моды, ибо немало

времени было уделено обмусоливанию тонкостей, связанных с использованием

щита, и новаций, применяемых ныне в поединке на боевых топорах. Подогретое

вино с пряностями и домодельный мед добавляли бессвязности разговору,

который заносило то по одну, то по другую сторону границы, отделяющей

повседневную речь от дурацкого, прилипчивого языка, коим изъяснялись Айвенго

и компания.

   Фаррелл заснул и проснулся от толчка в бок, которым наградил его локоть

Хамида когда общество уже начало расходиться. Еще полусонный он спросил:

   -- Ну как? Имеется у нас план предстоящей игры?

   -- Лучший план в мире, -- ответил Хамид. -- Лупить врагов по головам,

держаться подальше от сумаха и улепетывать со всех ног при первых признаках

появления Эйффи. Не план, а конфетка.

   Фаррелл пришел на собрание в одеждах Лиги -- трико, туника и сшитая для

него Джулией кружевная сорочка -- собственно, все явились в костюмах, кроме

Хамида, прибывшего прямиком из своей почтовой  конторы и щеголявшего

светло-коричневыми брюками, белой с короткими рукавами рубашкой и (несмотря

на жару) узеньким красным галстуком, элегантным, точно змея. Уличные

прохожие, миновав Хамида и Фаррелла в ласково душной ночи, останавливались,

оборачивались и долго смотрели им вслед. Хамид сказал:

   -- Пожалуй, не стоит мне больше пить Вильямов мед. Его уже можно

заливать в баки модельных аэропланов.

   -- Насколько я понимаю, он его к войне наготовил, -- сказал Фаррелл. --

А вы все-таки думаете, что Эйффи покажется? Симон вон клянется, что она

пообещала Девяти Герцогам или кому там...

   -- Дорогой мой, я не думаю, я знаю! -- Хамид остановился. -- Симон

просто-напросто старается отвлечь своих людей от мыслей о том, кто будет

стоять в этой битве на стороне Гарта. Мы же, черт побери, превосходим их

числом чуть ли не вдвое. Вы полагаете, что старина Гарт не в курсе?

Полагаете, что он полез бы в драку с такими шансами, если бы не имел

собственного простенького плана игры?

   Голос Хамида звучал уже выше и мягче обычного, напоминая речитатив,

которым он излагал сагу о Святом Ките.

   -- О, нам предстоит узреть феерию об одной женской роли-- прямая

трансляция из Лас-Вегаса -- и когда она завершится, уже не останется ни

малейших сомнений, ни тени неопределенности относительно того, кто у нас в

Лиге звезда первой величины. И еще предстоит нам узреть смерть.

   Они прошли два квартала, прежде чем Фаррелл смог заставить себя

поверить в последнюю фразу Хамида настолько, чтобы ее повторить. Хамид

заморгал:

   -- Я действительно так сказал? Ну, не говорил ли я вам, что с медом

пора завязывать? Он заставляет меня откалывать бардовские штучки, причем

так, что я и сам их не замечаю, -- Хамид умолк и молчал, пока они не прошли

еще одного квартала, а после тихо добавил: -- Нет, это неправда. Просто с

бардами такое случается время от времени.

   -- Смерть, -- повторил Фаррелл. -- Но чья? И каким образом?

   Однако Хамид уходил вперед -- на памяти Фаррелла он еще никогда не

шагал так быстро, красный галстук через плечо относило за спину.

   -- Случается, голос сам начинает нести неведомо что. Не обращайте

внимания.

   Дальше он молчал почти до того угла Парнелл-стрит, на котором Фарреллу

предстояло свернуть к дому Джулии. Только здесь он задумчиво произнес:

   -- Поговаривают, что наш общий царственный знакомый больше не гуляет по

улицам. Приятно слышать об этом, -- но последняя фраза, казалось, содержала

в себе оттенок вопроса.

   Фаррелл ответил:

   -- Он в больнице. Истощение, нелады с почками, легкая анемия и пара

других радостей, приобретаемых, когда долго живешь на помойке. Кроме того,

он слишком припозднился с очередным визитом к дантисту, и к тому же в

больнице его держат, как это у них называется, "под наблюдением", поскольку

он с большим трудом вспоминает, кто он и в каком времени находится. Но в

общем, дело идет на поправку.

   -- Ну что же, теперь мне жаль, что я сразу не сказал вам о нем всей

правды, -- произнес Хамид. -- Буду с вами откровенен, я не был уверен,

сумеете ли вы в достаточной мере понять, то что я мог бы вам рассказать.

   Он прервал рассерженный отклик Фаррелла.

   -- Да-да, я помню, мы оба видели то, что сделала Эйффи, но поймите, я

видел также, как более сотни вполне разумных людей наотрез отрицали нечто,

совершенное ею прямо у них на глазах. Так сказать, развоплощая содеянное,

понимаете? Им пришлось изменить свою память о нем, о Мике, чтобы устранить

противоречия из своих представлений о случившемся. Я видел, как они это

делали. Господи, ведь именно он помог основать и организовать всю эту

чертову Лигу, и все-таки через две, от силы три недели он у них обратился

всего-навсего в еще одного спятившего негра, выбыл вследствие самовольной

отлучки, переметнулся в туземцы -- ничего не поделаешь, с неграми это, к

сожалению, нередко случается, -- голос его дрожал, дрожала рука, сжимавшая

предплечье Фаррелла, и Фаррелл позавидовал не то чтобы непредвиденной, но

все же неожиданной грации, с которой Хамид умел выплескивать свои чувства.

-- Если вам когда-нибудь захочется увидеть настоящую колдовскую работу,

понаблюдайте за людьми, защищающими свои удобства и верования. Только там вы

ее и найдете.

   -- Почему же вы-то остались в Лиге? -- спросил Фаррелл.

   Ему ответил Хамид, почти уже полностью овладевший собой:

   -- Лиге нужен летописец, а мне -- материал для летописей. Я ведь тоже

должен думать о своих удобствах.

   На углу он отрывисто пожелал Фарреллу спокойной ночи, повернулся, чтобы

уйти, но, поколебавшись, добавил:

   -- Знаете, почему еще я заговорил с вами о Мике -- вы, я думаю, уже

поняли, что, когда случилось то, что случилось, он и Джулия составляли

какое-то подобие пары, -- Фаррелл кивнул, а Хамид продолжал: -- В общем-то,

это было не очень серьезно. Я бы сказал так: кое-что между ними осталось

незавершенным.

   -- Это их дело, -- сказал Фаррелл. -- С другой стороны, этот ваш голос

-- я о завтрашней смерти -- вот это, по-моему, дело наше. Я думаю, нам

следует обратить на него внимание.

   Хамид фыркнул.

   -- А он ничего нам больше не скажет, потому что не знает ни хрена, --

но глаза его, когда он похлопал Фаррелла по плечу, не улыбались. -- Хорошо,

обратим, хоть я и не вижу, что мы тут можем предпринять. Вечная морока с

этим внутренним голосом барда -- он никогда не дает указаний, поддающихся

расшифровке. Ну ладно, до встречи на острове.

   Когда Фаррелл пробрался в дом, Джулия крепко спала. С горечью думая о

том, что она опять до ночи просидела в больнице, рядом с Микой Виллоузом, он

поставил будильник на три часа. Все же, когда он вставал, Джулия, мгновенно

проснувшись, повернулась и потянулась к нему.

   -- Не скучай там, -- сказала она. -- И при малейшем сомнении сдавайся

безо всяких. Я тебя выкуплю.

   Фаррелл поцеловал ее, одновременно произнося:

   -- Я понимаю, все это глупости, детские игры в войну. Но мне охота

посмотреть, как они выглядят.

   -- Господи, ну что ты извиняешься, -- сказала Джулия. -- Ты только

помни, что не все там будут в игры играть. И постарайся особенно не

высовываться.

   Когда трое вооруженных мужчин постучали у дверей, Джулия уже снова

спала. Фаррелл открыл и увидел Вильяма Сомнительного и еще двоих, с головы

до пят затянутых в плащи, но негромко позвякивающих при каждом движении.

Автофургончик, побольше и поновее его, подрагивая, стоял на подъездной

дорожке. Фаррелл нырнул обратно в дом, сграбастал лютню и металлическую

кольчугу, на которой так настаивала Джулия, и вышел наружу.

   Внутри фургончика сидел Бен в полном боевом снаряжении викинга: сплошь

усеянная клепками кожа и расписанная красками сталь, тяжелые браслеты на

запястьях и ожерелье из медвежьих клыков. Из всего облачения Фаррелл сразу

признал лишь топор на поясе да рогатый шлем. На миг он до жути перепугался,

потому что не был уверен, кто перед  ним, но тут Бен ухмыльнулся,

приветствовал его единственным в своем роде непристойным жестом, который они

переняли у одноклассника-сицилийца, и Фаррелл сердито осведомился:

   -- А ты тут какого дьявола делаешь? Ты же сказал, что на войну больше

не ходишь.

   -- Не ори, -- мирно откликнулся Бен. -- Люди спят. Надо же и о других

немного думать.

   -- Погоди, а контрольные работы, которые ты должен проверять? Сколько

из-за них было шуму -- чертова уйма контрольных, нет времени, нет времени, я

еще буду гнуть спину, Джо, когда ты вернешься со своей детской площадки.

Запугал меня к чертовой матери, я даже боялся спросить...

   -- Контрольные штука унылая. А война -- веселая. Влезай, нам еще за

двумя рыцарями заезжать.

   Фаррелл, неловко пристроился рядом с ним на сиденьи,  продолжая

распросы:

   -- А Симон знает? Он вчера так распыхтелся из-за того, что ты не

пришел. А Зия?

   Бен ответил:

   -- Зия меня и послала, присмотреть, чтобы ты не наделал глупостей. Ну

что, доволен? Заткнись и надень кольчугу, она тебе пригодится.

   Поездка к озеру Валльехо заняла немногим больше часа, небо уже

светлело, когда фургон остановился у сложенной из бетонных блоков уборной, и

рыцари вылезли из него, чтобы пешком проделать остаток пути к берегу озера.

Фаррелл увидел с дюжину легковушек и пикапов, оставленных среди тополей, и

гребную шлюпку с четверкой рыцарей на борту, лавировавшую, направляясь к

острову, -- плащи рыцарей ослепительно переливались, колеблемые рассветным

ветерком, доспехи перенимали краски у озера. Над ними туго полоскалось

желтое знамя с двумя черными лебедями.

   До острова было рукой подать, но шлюпка трижды сплавала туда и обратно,

прежде чем  подошла очередь Бена, Фаррелла, Вильяма и их спутников.

Вследствие этого в фанерной крепости они появились как раз в ту минуту,

когда Симон Дальнестранник заканчивал пылкую и гневную речь, обращенную им к

сонным и приунывшим, судя по виду, войскам. Он оборвал ее и первым закричал

ура, увидев, что Бен, за которым следовал Фаррелл, поспешил занять место в

рядах мужей, которые в самых разнообразных шлемах и доспехах группами стояли

под стягами своих государей. Фаррелл присоединился к Хамиду, над головой

которого веяло знамя некоего Матгэмгейна из  Клиодны, но Бена Симон

Дальнестранник, воспользовавшись правом капитана, призвал к себе. Бен пошел

на зов со странной неохотой, оглянувшись на Фаррелла, чтобы сказать, совсем

как Джулия:

   -- Будь осторожен. Слышишь, Джо? Будь очень осторожен.

   Матгэмгейн из Клиодны весьма обрадовался, обнаружив среди своей челяди

Фаррелла и Хамида ибн Шанфара.

   -- Ни единый из лордов Ирландии не подумал бы выйти на битву без своего

барда и своего арфиста, -- сказал он. -- А сможете ль вы сыграть "Шелка

зеленого моря"?

   -- Смочь не сможем, а похоже получится, -- ответил Хамид.

   Громким голосом Симон Дальнестранник сказал:

   -- Один только мерзостный трус с душою зайца убоится ныне этой девицы.

Она вдвойне не вправе -- как ведьма и как женщина -- ступить ныне на сей

остров, к тому же ведомо всякому мужу, что сила, коей она обладает, не

способна перенестись через водную гладь, а потому гоните прочь страх пред

нею и устремите помыслы ваши к победе. За Богемонда и Святого Кита!

   Фаррелл негромко сказал:

   -- Так то текучую воду, а не озерную, -- и Хамид кивнул.

   Девиз, который выкликнул Симон, исторг из рыцарских глоток громкое ура,

хотя и не столь победное, каким приветствовали появление Бена, а затем

рыцари с некоторой даже веселостью и бравадой разбрелись по назначенным им

постам. Трое из них горланили "Гимн Азенкура", Фаррелл ясно слышал их

сильные, грубые голоса и после того, как они скрылись в ольховых зарослях.

   Король наш выступил на Нормандию

   С красою и мощью рыцарства,

   И Господь явил им Свой промысел,

   Дабы впредь восклицала Англия:

   Первые из нападающих появились на другом берегу, лишь когда солнце

взошло уже довольно высоко. Фаррелл сидел на дереве, наблюдая, как вражеские

рыцари забираются в полудюжину шлюпок, и как их босоногие оруженосцы

подталкивают шлюпки в сторону острова. Солнце, сиявшее на плюмажах и

забралах, превращало рыцарей в безликих существ с горящими головами -- в

огненные стрелы, возложенные на тетиву. Фаррелл крикнул стоявшему под

деревом Хамиду:

   -- Я насчитал двадцать шесть, -- и Хамид повернулся, сообщая число

одному из лейтенантов Матгэмгейна.

   Шлюпки веером разошлись по воде, устремившись попарно к каждому из

доступных для высадки мест. Фаррелл намеревался убраться подальше (как по

его разумению и приличествовало безоружному музыканту), едва покажется армия

Гарта, но когда шлюпки приблизились к острову, он отошел совсем недалече,

найдя укрытие за первым и самым хлипким барбаканом -- достающим ему до плеча

фанерным щитом, на живую нитку приколоченным к двум деревьям. Здесь уже

сидели на корточках трое рыцарей, положив шлемы на землю и держа в руках по

длинному луку. Фаррелл заметил, что два лука из трех деревянные, очень

хорошей работы, а третий, с прицельным устройством и ложбинкой для стрелы,

из фибергласа. Но пузыри жевательной резинки вздувались все-таки на губах у

рыцаря с деревянным луком.

   Недвижные  рыцари  взирали, как  две  нагруженные воинами шлюпки

проскользнули через прогал в барьерном рифе Гарта и пристали к увитому диким

виноградом берегу. Фаррелл услышал лязг уключин и мучительный скрежет, с

которым днища шлюпок терлись о прибрежное дно. Рыцари начали выбираться на

сушу, двигаясь с опаской и высоко держа перед собою щиты. У некоторых

виднелись в руках и мечи, но у большинства торчали за поясом палицы с

приделанными к ним цепами -- моргенштерны, чьи шипастые шары покачивались на

цепях и проволочных тросах. Шары эти предположительно изготовлялись из

теннисных мячей, с которых снималась тканевая оболочка, резина и кожа, но

глазу Фаррелла они представлялись похожими больше на заледеневшие снежки с

закатанными  внутрь  камнями.  Он  признал  по-лисьи  яркую  шевелюру

военачальника, Гартова закадычного друга Бриана Мечтательного, и услышал,

как тот негромко отдает приказы своему подплывающему к берегу отряду. Трое

укрывшихся рыцарей вытащили из колчанов по стреле.

   Еще до того, как они встали, почти в одно движение наложив стрелы и

выстрелив поверх баррикады, Бриан,  возможно, предупрежденный дроботом

колчанов, откатился в сторону, крикнув своим рыцарям, чтобы те рассыпались и

обошли укрепление с флангов. Тупые стрелы заклацали по деревянным щитам,

зазвякали, попадая в металл. Фаррелл ожидал, что раненными будут объявлены

пятеро из девяти высадившихся на берег, но упал всего один рыцарь, коему

первая стрела угодила прямо в латный воротник -- предположительно пронзив

его -- а вторая, пока он падал, в бок. Еще один рыцарь, поворотившийся,

чтобы помочь товарищу, получил удар по державшей меч руке и, спасаясь от

лучников, прыгнул в кусты. Остальные исчезли; Фаррелл слышал, как они, звеня

доспехами, пропихиваются сквозь колючие заросли, с двух сторон обходя

барбакан. Рыцари, сидевшие в засаде, отложили луки и вытащили ротанговые

мечи, хотя места среди густой поросли едва хватало на то, чтобы занять

оборонительную позицию. Фаррелл, решив, что лорд Матгэмгейн, наверное, будет

не прочь еще раз послушать "Шелка зеленого моря", ударился в отступ.

   Тощий молодой человек в черной рубашке и черных брюках продирался мимо

Фаррелла к рыцарю, так и лежавшему перед барбаканом. Он нес в руке небольшой

пюпитр с зажимом и несколькими листками желтой бумаги и громко выкликал на

ходу:

   -- Рамон Наваррский -- рана в руку; Мак-Рэй -- в руку и в ногу; Оливье

ле Сетуа -- рана в руку; Сфорца Ломбардский -- убит.

   Павший рыцарь сел, затем поднялся на ноги. Мужчина в черном сказал ему:

   -- Ступайте к Дубу Глендоувера, знаете, где это? Там есть пиво и

бутерброды, только сначала скажите, чтобы вас вычеркнули из большого

регистра.

   Он живо обернулся на внезапно послышавшийся из-за барьера перестук

мечей и звон, с которым опускались -- судя по звуку, на мусорные ведра --

замелькавшие в воздухе цепы. Фаррелл, осмотрительно выбравший в зарослях

место погуще, разглядел двух защитников острова, прижавшихся спинами друг к

другу, на каждого наскакивали по меньшей мере двое. Мимо проследовал павший

в бою Сфорца Ломбардский, которому до окончания войны предстояло просидеть

на нейтральной территории. Вышагивая, он негромко посвистывал и прищелкивал

пальцами.

   За спиной Фаррелла Хамид неодобрительно поцокал языком.

   -- Сразу видно, что это человек несерьезный. Серьезные весь день лежат

там, где упали.

   Сражение, похоже, разворачивалось на всех трех участках берега. Рыцари

из  войска Симона Дальнестранника скачками проносились мимо Фаррелла,

размахивая мечами и цепляясь плащами за кусты, это они поспешали на подмогу

осажденным форпостам. Единственное подобие плана кампании, какое имелось у

Симона, состояло в том, чтобы лучники сдерживали высадившиеся на остров силы

как можно дольше, а затем медленно отходили, закрепляясь в каждом из

форпостов, пока им не останется лишь оборонять крепость и уповать на закат.

   Хамид ибн Шанфара в белой хламиде и белом тюрбане неустанно сновал по

острову, выводя заунывные боевые напевы мавров и кельтов и безостановочно

сочиняя уже рифмованные отчеты о событиях, еще происходивших, пока он их

воспевал. Фаррелл держался поближе к Матгэмгейну из Клиодны, должным образом

взбадривая ирландского лорда перед очередной стычкой, доставляя послания от

него к его челядинцам и обратно и -- когда ему случалось пробегать мимо

стола с напитками -- бросая на него все более похотливые взгляды. Вот где я

буду стоять до конца, мой мальчик. Ты же зарой меня там, где над моею

могилой вечной струей будет бить брауншвейгер.

   Ему казалось, что он присутствует на нескончаемом турнире Лиги, только

без жонглеров и танцев. В каком-то смысле, сражение подчинялось неуловимому

ритму, свойственному всякой настоящей кампании, смещаясь взад-вперед между

форпостами и берегом, но неизменно рассыпаясь на бесчисленные, несообразные

с общей целью и подчиненные строгому ритуалу единоличные схватки. Едва

раздавался крик, что Бриан Мечтательный сошелся один на один с Олафом

Холмквистом, или что Рауль Каркассонский и ронин Бенкеи каждый с мечом в

одной руке и дубиной в другой загнали аж шестерых рыцарей в поросший сумахом

лог и не выпускают наружу, как боевые действия повсеместно замирали.

Основные же впечатления от них складывались из пыли, разъедающего кожу пота,

давящей скуки, бесцельной беготни и ныряния в заросли, внезапных толчков и

падений, суеты одетых в черное судей и идиотских воплей вроде "Покорись,

малодушный!" или "Ко мне! Ко мне! Дом Медведя, ко мне!" Тактика Гарта

оставалась пока столь же условной, сколь и тактика Симона Дальнестранника,

ни того, ни другого ничуть не интересовало, чья сторона захватывает или

теряет тот или этот плацдарм, главное было -- сражаться, и Фаррелл дивился,

почему он, собственно говоря, решил, что все должно происходить как-то

иначе.

   Эйффи или Никласа Боннера не было ни слуху ни духу, Фаррелл испытывал

по этому поводу едва ли не разочарование. Бен, несмотря на его устрашающую

репутацию, тоже никак себя не проявлял. Пару раз Фаррелл издали видел его в

задних рядах воинов, осуществляющих  какую-нибудь фланговую атаку или

прочесывающих местность; но до сей поры он так и не попал во все

разрастающуюся Хамидову хронику Войны Ведьмы. Сразу после полудня пал

Матгэмгейн из Клиодны, правда не в битве, а от острого расстройства желудка.

Следом за ним еще четверо быстро полегли от той же причины и еще трое от

солнечного удара. Фаррелл вспомнил предсказание Вильяма Сомнительного и

призадумался было, чем это может кончиться, но тут стали поступать раненные.

Двое, судя по всему, провалились в глубокие ямы, разверзшиеся у них под

ногами, из трех других без малого вышибли дух тяжеленные ветки, павшие с

огромных мамонтовых деревьев. Хамид, искусно перевязывая одну из жертв,

глянул поверх нее на Фаррелла и сказал:

   -- Вот я себе и думаю.

   -- Я тоже, -- ответил Фаррелл. Впрочем, он страдал от жары и жажды,

утратив к этому времени способность всерьез помышлять о чем бы то ни было за

исключением пива. Оставив воинов Матгэмгейна выбирать из своей среды нового

капитана, он побрел под деревьями и набрел на хорошо утоптанную тропу,

ведшую, как он решил, к Дубу Глендоувера, куда отправлялись и убитые, и

плененные, и где наверное можно было разжиться чем-то почище вязкого и

опасного меда Вильяма Сомнительного. Лес здесь казался гуще и глуше,

уходящие вглубь, светящиеся дорожки простегивали его, и воздух отдавал на

вкус застарелым безмолвием. Фаррелл начал на ходу негромко наигрывать

известную еще  Чосеру  латинскую застольную и через некоторое  время

остановился,  чтобы  перестроить лютню на более подходящую для песни

тональность. Если бы не эта остановка, он мог и не услышать прозвучавшего

прямо впереди голоса Эйффи и уж точно не успел бы затаиться рядом с тропой,

среди древесных корней и высокой травы. Видеть девушку он не мог -- и

потому, что плотно прижимался щекой к куску ноздреватой коры, и потому, что

крепко-накрепко зажмурил глаза. Сколь бы нелепым это не представлялось, но

он твердо знал, что стоит ему открыть глаза, как Эйффи его обнаружит.

   -- Нет, это мое дело, -- говорила она. -- Это мой триумф и больше

ничей. И чтобы заставить их выглядеть поничтожнее, я с ними сражусь в

одиночку -- без всяких там помощников-рыцарей и без отца, который хоть и

прикрывает меня спереди, но только мешает своими советами. Да кстати

сказать, и без никчемного Никласа Боннера, имеющего наглость указывать мне,

что я могу, а чего не должна делать. Только я -- только Эйффи, боги и чудо.

   Эйффи пронзительно захихикала, и лютня зазвучала в ответ, так что

Фарреллу пришлось прижать ее к животу, заглушая тоненький отклик.

   Вкрадчивый старческий смешок ответил ей точь в точь, как лютня.

   -- Неужели ты не дозволишь милому старичку Никласу Боннеру взлелеять

твою победу? Целое лето ты ходила у меня в подмастерьях, а теперь что же --

меня на покой, а ты одна уйдешь своею дорогой? Жадный, неблагодарный

ребенок, ты ранила старика в самой сердце.

   -- Ни в каких дурацких подмастерьях я у тебя не ходила, -- сердито

ответила Эйффи. -- Тебя перенесла в этот мир сила, которой я обладаю, а

собственной силы у тебя нет никакой, что-что, а это я знаю наверняка. И если

на то пошло, то да, я считаю, что научилась почти всему, чему ты способен

меня научить -- ну, что ты скажешь на это?

   Голоса уже больше не приближались к Фарреллу, и он самую малость

приоткрыл один глаз.

   Она стояла посреди тропы ярдах в пятидесяти от него, лицом к Никласу

Боннеру. Одеты оба были одинаково, на манер оруженосцев -- сапоги, рейтузы и

изрядно выцветшие дублеты, только у Эйффи волосы скрывал капюшон пелерины, а

шевелюра Никласа Боннера с воткнутым в нее единственным совиным пером

оставалась непокрытой.

   Со снисходительным ехидством он спросил:

   -- А та старуха, что вышвырнула тебя на улицу, всю в слюнях и соплях? С

нею ты без меня справишься?

   Эйффи фыркнула и насмешливо, и неуверенно сразу.

   -- Может, справлюсь, может, не справлюсь. И вообще, это твоя старуха,

твоя печаль -- вот ты с ней сам и справляйся. Я ничего против нее не имею,

разве что силы в ней многовато. Я не люблю настолько сильных людей.

   Никлас Боннер откликнулся голосом, умиротворяющим, как солнечная дымка:

   -- Ну что же, единственная сладость моя, мы пришли сюда, чтобы узнать,

насколько ты ныне сильна. Эта их игрушечная война для тебя -- полигон,

испытательная площадка, так покажи же, на что ты способна. Те пустяковые

беды, которые ты до сей поры на них насылала, были лишь экзерсисами, ты

способна производить такие, не просыпаясь, да собственно, и производила уже,

-- он гладил ее по телу, запустив руки под пелерину. -- Настало время для

дел, которые требуют несколько больших усилий.

   Эйффи хихикала и вздыхала, она уже позволила пелерине свалиться на

землю.

   -- Почему тебе всегда так хочется этого? Тебе же это ничего не дает --

думаешь, я не знаю? Откуда такая тяга?

   Никлас Боннер ответил ей честно, с чем-то, близким к достоинству:

   -- Любовь моя, наслаждение мне доставляет в точности то же, что и тебе,

а именно -- удовлетворенная похоть власти. Иных восторгов я вкусить не могу,

даже если их пожелаю. И все же при каждом нашем соитии нечто приходит в

движение, нечто рождается, как это бывает у настоящих людей. Мне и того

довольно.

   Он опустил ее на пелерину, и маленькие, округлые груди ее метнулись ему

навстречу, как кошки.

   Фаррелл начал медленно пятиться, отползая подальше от тропы, но прополз

всего несколько ярдов, когда на него обрушился кто-то тяжелый, залепив ему

рот ладонью, вдавив его в землю и так притиснув коленом, что он лишился

дыхания. И сразу же Бен прошептал:

   -- Не дергайся.

   Фаррелл, свернув голову на сторону, увидел его потемневшее от грязных

подтеков пота лицо и съехавший набок шлем с одним, сильно урезанным рогом.

Эйффи заунывно пела, холодные, подвывающие слова извергались из нее в том же

ритме, в каком входил в нее Никлас Боннер. Завороженный и пристыженный,

Фаррелл смотрел на них, пока Бен не пнул его локтем, и оба не удалились на

четвереньках в уютные заросли ежевики. Напоследок Фаррелл оглянулся и ему

показалось, что там, где лежат Эйффи и Никлас Боннер, воздух струится,

подрагивая, как над батареей в классе, в первую школьную зиму. Мне было

тогда семь лет и я решил, что вот-вот ослепну.

   -- Как они сюда пробрались? -- спросил он. -- Симон специально выделил

людей, чтобы целый день патрулировать берег.

   Бен, немедленно обратясь в профессионала, хоть и украшенного ожерельем

из медвежьих клыков, покачал головой.

   -- Люди Симона приглядывают лишь за тремя участками берега, к которым

можно  подплыть на  гребной шлюпке. Разве так патрулируют? Настоящее

патрулирование -- это когда следишь, не выплывает ли откуда что-нибудь вроде

байдарки. Эта парочка попросту проскользнула на остров со стороны округа

Марин -- чего уж проще? И никакого волшебства не понадобилось.

   Они шли, пересекая остров, и листва мягко, как велосипедные педали,

свиристела над их головами. Куперов ястреб, рассекая косые столбы света, пал

с небес, ударил кого-то почти у их ног и, хлопая крыльями, взлетел и сел на

ясень, задыхаясь и гневно озирая людей. Фаррелл сказал:

   -- Слушай, там у них не рядовой перепих происходит, в парковом

варианте. Там какая-то машина работает.

   -- Тантрическое колдовство. Оно же сексуальная магия. Очень действенная

штука, если умеешь ей пользоваться, и хуже динамита, когда ее выпускаешь из

рук. Своего рода детский строительный набор -- с ее помощью можно сооружать

самые неприятные вещи. Зия сказала, что они, скорее всего, прибегнут именно

к ней.

   -- Что еще она тебе рассказала?

   Бен слабо улыбнулся и пожал плечами.

   -- Не могу припомнить. Видишь ли, она растолкала меня, вытурила из

постели, чуть ли не собственными руками одела и запихала в автомобиль. И все

время повторяла, что должно произойти нечто ужасное, и что мне необходимо

весь день неотлучно быть с тобой рядом. И должен добавить, я себе чуть

задницу не вывихнул, пытаясь одновременно и сражаться и приглядывать за

тобой. Ни в том, ни в другом я, по правде сказать, не очень-то преуспел.

   Голоса их казались Фарреллу хрупкими и долетающими откуда-то издали --

словно призрачные паучки торопливо всползали, перебирая ножками, по пыльным

столбам света. Он рассказал Бену о пророчестве Хамида и обстоятельствах, в

которых оно прозвучало.

   -- Об этом говорила Зия? Слушай, ты мне просто скажи -- да или нет.

   Бен молчал довольно долго -- достаточно долго, чтобы Фаррелл успел

прочувствовать, насколько крепко кольчуга Джулии натерла ему кожу на шее и

на плечах. Наконец, Бен сказал:

   -- Видишь ли, она не всегда бывает права. А иногда, она вроде бы и

права, но происходит не то, что ты себе напридумывал. Кто знает, что именно

Зия понимает под смертью?

   Первый посланец Эйффи возник из небытия, пока Бен и Фаррелл докладывали

Симону Дальнестраннику, что она и Никлас Боннер уже на острове. Посланец

этот, походивший  наружно  на сырой, окровавленный желудок с головой

крокодила, налетел на них, помавая крыльями, по краям которых шли крохотные

пасти. Бен, Фаррелл и Симон завопили и рухнули наземь, а мерзкая тварь,

безобразно воняя, пронеслась над ними и развернулась для второго захода,

издавая при этом звуки, с какими засасывает что-либо глубокая грязь. Глаза у

твари были до смешного яркие и голубые.

   Близился вечер и половина войска Симона была уже стянута внутрь

фанерного замка, прочие -- и Хамид среди них -- либо находились в разведке и

участвовали в последних стычках, либо помогали друг другу укреплять шаткие

внешние стены крепости, за каковым занятием Бен с Фарреллом и застали

Симона. На самом-то деле постройка была куда прочнее, чем выглядела, что и

получило решительное подтверждение, когда появились второе и третье чудища,

одно наподобие помеси жабы с бойцовым петухом, а другое -- словно бы

выскочивший из диснеевской Сюиты из балета "Щелкунчик" мякотный гриб с

желтыми человеческими зубами и змеиным языком; оба стремительно закружили,

едва не цепляясь за замок. К этому времени в главные ворота крепости и в два

ее прохода через гласис набилось такое количество орущих благим матом

рыцарей Лиги, что всему замку полагалось бы рухнуть, разлетевшись брызгами,

словно пролитое молоко, тем не менее стены его остались стоять -- к большому

удобству для Эйффиных посланцев, использовавших их вместо насеста. Между тем

нечисть все прибывала, возникая прямо из воздуха: какие-то козлоногие

потроха, клыкастые кактусы, слизняки с песьими мордами, твари, похожие на

мягкие игрушки, неспешно сочащиеся нечистотами, и другие -- вроде больших

птичьих скелетов с пылающим между ребрами огнем. От всех без исключения

несло пометом плотоядных животных, они лезли и лезли неведомо откуда,

неисчерпаемые гибриды ночных кошмаров, стрекочущие,  как длиннохвостые

попугаи, и сопящие, как медведи. Они пикировали на тех, кто ударился в

бегство, падали сверху на рыцарей, в истерике покатившихся по земле, норовя

куснуть или хотя бы глумливо ощериться, они застилали уже покрасневшее

солнце, оставляя ровно столько света, чтобы их было видно. Эйффины детки,

подумал Фаррелл и кажется даже захихикл, уткнувшись носом в затоптанную

бурую траву.

   Рядом с ним Бен проворчал:

   -- Да какого хрена, в самом-то деле? -- и встал, отмахиваясь от

нечисти, словно от комаров.

   -- Абсолютно безвредная шатия, -- громко объявил он. -- Грошовые

спецэффекты, страшного в них ровно столько же, сколько в диафильме. Между

прочим, война еще продолжается.

   И он проворно двинулся к замку, подобрав дорогою молоток и пригоршню

гвоздей, чтобы укрепить его расшатавшийся каркас. Следом тронулся Фаррелл,

протискиваясь сквозь горячие облака вьющихся вокруг фантазмов. Впоследствии

он, и неизменно с пеной у рта, уверял, будто один из них на миг плюхнулся

ему на плечо, так что вонь этой твари на веки вечные пристала к тунике. Он

никогда ее большее не надевал, а спустя несколько лет, ночью, по пьяной

лавочке сжег.

   -- Здорово у нее получается, -- тихо сказал Бен. -- Если бы он не так

лихо над ней трудился, наделала бы она нам неприятностей.

   -- Так они же не настоящие, -- осторожно напомнил Фаррелл.

   Бен, прибивавший угловую подпорку, сердито покачал головой.

   -- Пока -- и не вполне. Будут тебе еще и настоящие. Через месяц, через

неделю. Осталось самую малость потренироваться, только и всего, -- звучало

это так, словно речь шла о бегуне на длинные дистанции. -- Хотел бы я знать,

чем она нас теперь угостит.

   Нечисть продержалась еще какое-то время. Все в большей мере становясь

не столько пугающей, сколько настырной, она задирала Симоновых рыцарей,

которые с оробелым и пристыженным видом по-двое, по-трое возвращались к

замку. Казалось, некая завеса, сгущаясь, отделяет этих тварей от времени, в

которое они вторглись, и когда к замку неторопливо приблизился Хамид ибн

Шанфара, чудища уже скукожились до размеров увечных голубей, что клянчат

подачки  вокруг  садовых  скамеек.  Внезапно,  словно где-то щелкнули

выключателем, они единым махом сгинули, и вернулся, окрасив тени золотом и

зеленью, предвечерний свет и оказалось, что времени до заката еще добрый

час. Бен снова спросил:

   -- И что же теперь?

   -- О, что до этого, -- голосом, приберегаемым им для преданий,

промурлыкал Хамид, -- что до этого, то могло случиться так, что некий

человек не далее чем в двадцати минутах ходьбы отсюда, заметил в лесу двух

пригожих отроков, и могло случиться, что один отрок сказал, обращаясь к

отроковице: "Нет, этого ты не сделаешь, я запрещаю тебе, да". И сдается мне,

что отроковица, не  задумываясь, оспорила его речи, промолвив: "Себе

запрещай, индюк! Мне надоело это дерьмо, я того и гляди проиграю войну,

возясь с этой падалью, солнце уже садится. Отойди и смотри, сейчас я добуду

себе настоящих помощников". Но второго из отроков обуял предивный гнев, и

молвил он такие слова: "Жизнью твоей заклинаю тебя, не смей этого делать! Не

тебе вторгаться в подобные сферы, ты еще не настолько сильна, чтобы

справиться с ними, поверь моему слову, милая сестра, поверь моему слову". И

возможно, что она рассмеялась ему в лицо, и быть может, некто услышал,

реченное ею тогда: "Грош цена твоему слову, и я уже говорила тебе, еще когда

вытащила тебя сюда, что сумею справиться с любым существом, какое вызову. И

я сумею -- понял? и станешь ты мне помогать или не станешь, а я вызову их

прямо сейчас!" И говорят, что он еще долго поносил ее за безрассудство, но,

возможно, и не поносил. Барду же надлежит повествовать лишь о том, что он

ведает, -- Хамид легко поклонился Бену и Фарреллу и принялся перематывать

свой на диво безупречный тюрбан.

   Симон Дальнестранник распоряжался внутри замка, расставляя остатки

своих людей вдоль стен, дабы достойно встретить предзакатный штурм. Фаррелл

с испугом обнаружил, что число их разительно сократилось -- боевые потери и

примерно дюжина подозрительных ранений оставили при Симоне что-то около

шестнадцати утомленных рыцарей помимо него самого. Поначалу он не пожелал

расстаться даже с одним, когда Бен с Фарреллом передали ему рассказ Хамида и

настоятельно посоветовали отправить кого-либо в разведку:

   -- Да пусть она даже выставит против нас всех паладинов Карла Великого.

Что проку, если мы и будем об этом знать?

   Но Бен яростно настаивал, и Симон в конце концов уступил и сказал,

ткнув пальцем в Фаррелла:

   -- Ну пусть тогда он идет -- вон с тем вместе.

   И он указал на шотландского лаэрда Крофа Гранта, по самые глаза

обмотанного в тартан, увенчанного похожей на рождественский кекс с цукатами

шотландской шапочкой, обвешанного красными и зелеными значками кланов и

щеголяющего достойным вулкана плюмажем, по которому легко можно было

восстановить всего страуса целиком.

   -- Без Эгиля Эйвиндссона я защитить крепость не смогу, но если уйдут

эти двое, мы не станем слабее.

   Фаррелл почувствовал себя так, словно его опять поставили последним

номером в уличной бейсбольной команде.

   Крадучись с Крофом Грантом сквозь заросли, Фаррелл думал, что нечто

очень похожее он уже пережил однажды, когда пытался в глухую ночь утянуть

бильярдный стол из квартиры, расположенной на четвертом этаже дома, в

котором не было лифта. Прежде всего, одеяние Гранта никуда красться не

желало, цепляясь вместо того за все, способное произвести хоть какой-то шум,

да и сам Грант, теплой, ни на минуту не замирающей струей разбрызгивая

смычные и щелевые согласные, балабонил о бесчисленных сассенахах, павших в

сей день от его верного клеймора. Пытаться заглушить разглагольствования

Гранта было бессмысленно, поскольку Фаррелл не решался повысить голос хотя

бы до такого же уровня громкости. В самый разгар описания его единоборства с

тремя  вооруженными моргенштернами  врагами,  коим  доспехами  служила

всесокрушающая юность: "Богом клянусь, дружище, кабы сложить их года

воедино, и то до моих бы не дотянуло", -- оба разведчика вышли на полянку и

увидели безмолвно поджидающих их воинов Гарта.

   Надо отдать Крофу Гранту должное, прежде, чем смазать пятки, он сказал

лишь: "Утю-тю!". Фаррелл же на один жуткий миг задержался -- не от изумления

или остолбенения, но пытаясь разглядеть пятерых мужчин, плотно сбившихся

позади стоявшей рядом с отцом Эйффи. На первый взгляд, мало что отличало их

от прочих мрачных от усталости, ободранных воинов Гарта, но Фарреллу,

когда-то столкнувшемуся в доме Зии с желтоглазым мужчиной, стала теперь

понятной суть препирательств между Эйффи и Никласом Боннером. Господи-Боже,

она таки вызвала их. Тут Эйффи увидела его и рассмеялась, и указала на него

рукою, и один из рыцарей-чужаков натянул лук с таким проворством, что

Фаррелл едва успел заметить угрозу. Стрела пропела над его левым ухом и

нырнула в кусты можжевельника.

   К этому времени Фаррелл уже бежал, полусогнувшись, прикрывая ладонями

лицо, продираясь сквозь ежевику, сирень, болиголов, один раз он упал и

потратил какое-то время, чтобы проверить, не пострадала ли лютня -- и в ушах

его булькали издаваемые им самим сдавленные звуки, словно всхлипывал садовый

шланг или не перекрытая толком батарея парового отопления. Несколько в

стороне от него, что-то жутко трещало и топало, определеннейшим образом

обличая бегство Крофа Гранта, а сзади до Фаррелла доносился лишь ухающий и

дребезжащий хохот Эйффи. Но он сознавал, что его преследуют, так же ясно,

как понял вдруг, кто эти пятеро: это уже не подделка, самые настоящие

душегубы из настоящих Средних Веков -- из Крестовых Походов, из Испанских

Нидерландов, из Войны Алой и Белой Розы. Ни притворства, ни милосердия, ни

знакомства с мылом -- подлинные, хоть сейчас в драку. Госпожа Каннон,

смилуйся ныне надо мной. Тут он, огибая одно дерево, с разбегу влепился в

другое, отлетел назад к первому и сполз по его стволу на землю, успев все же

прикрыть лютню руками.

   На какое-то время белый свет лишился для Фаррелла красок, и когда он

сумел подняться на ноги, троица серых людей уже почти настигла его. Самый

ближайший мог быть и подавшимся в наемники пилигримом, и норманном из тех,

что вторглись  в Сицилию. Из-под стальной каски смотрело обветренное

квадратное лицо с плоскими скулами и кустистыми бровями, смотрело так мирно

и услыбчиво, что поневоле возникала мысль о безумии его обладателя. Фаррелл

подобрал сухой сук и с обмирающим, терпеливым любопытством разглядывал

приближающегося к нему человека, слегка присогнутые в коленях ноги, ладонь,

свободно охватившую рукоятку меча, перхоть, усеявшую брови и усы. Меч был

ржавый, с мерцавшей у острия выщербиной, ничем не украшенная головка эфеса

походила на старую медную дверную ручку шишечкой. Фаррелл на миг задумался,

где, собственно, садится солнце, свет которого падает ему на лицо, -- в

Авиценне или в Палестине?

   Воздетый меч начал смещаться назад, и Фаррелл поднял сук над головой.

Меч плыл неестественно медленно, и так же неторопливо сжимались, покрываясь

морщинами, губы мужчины, тело которого уже затвердело, изготовясь к боковому

удару. Тут-то между ними и встрял Кроф Грант, бесстрашно хватаясь за меч и

громыхая:

   -- Воздержись, или ты покроешь себя тяжким позором. Пред тобою, воин,

безвредный музыкант -- ужель поднимешь ты руку на искусного, испуганного,

мирного менестреля?

   Дикая шляпчонка где-то слетела с его головы, и белые волосы все время

падали на глаза. Рыцарь негромко зарокотал и отступил на шаг, намереваясь

достать Фаррелла с другой стороны. Но Грант последовал за ним, снова

частично прикрыв Фаррелла своим неповоротливым, спеленутым телом.

   -- Нет, говорю я, не смей! Разве тебе не ведомы правила Лиги, воин?

   Меч погрузился в шею Гранта и он, неуверенно схватившись за рану, упал.

Краски вернулись в мир вместе с хлынувшей кровью.

   Впоследствии Фаррелл не смог вспомнить, как он попал в замок, он знал

лишь, что его не преследовали, и что, влетая в замок, он плакал. Бен

поддерживал его, не давая упасть, и буквально переводя его полуистерический

рассказ о происшедшем Симону Дальнестраннику, но никто, кроме Хамида,

похоже, не принял рассказа всерьез. Со всех сторон слышались уверения, что

на самом деле Кроф Грант никак не мог умереть, что в сражениях Лиги железные

мечи никогда разрешены не были, и что ни одному капитану даже в голову не

придет вербовать новых бойцов после того, как война уже началась. Что

касается насланных Эйффи чудищ, то о них мало кто проявлял желание

разговаривать, ибо общее мнение склонялось к тому, чтобы счесть их массовой

галлюцинацией, причиненной общим, по счастью несильным, солнечным ударом

вроде тех, что постоянно случались, начиная с полудня. Да и вообще следовало

готовиться к последнему приступу, так что бодрящая музыка была куда нужней

разговоров. Хамид смотрел на Фаррелла с шатких помостей и молчал.

   Армия Гарта пошла на приступ, когда до заката оставалось каких-нибудь

двадцать минут. Попытки взять осажденных врасплох предпринято не было,

уцелевшие рыцари из войска Гарта де Монфокон, по-прежнему не превосходившие

числом воинов Симона и еще пуще измотанные с виду, открыто и смело

приблизились к замку, ступая в медленном, грозном ритме и распевая для

препровождения времени нечто мрачное. Сам Гарт важно вышагивал впереди, но

Эйффи с Никласом Боннером в их неприметных, лишенных знаков отличия костюмах

оруженосцев, скромно брели несколько в стороне, возглавляя пятерку вызванных

ей себе на подмогу мужчин. Фаррелл, забравшийся к Хамиду, сказал:

   -- Вон тот, второй слева, приземистый.

   Эйффи показалась ему встревоженной и притихшей. Хамид без всякого

выражения произнес:

   -- Я не желал его смерти. Я вообще не желал предсказывать чью-либо

смерть.

   -- Он мертв, уверяю вас, -- ответил Фаррелл.

   Гарт подвел свое войско к внешней стене и, выступив вперед, крикнул:

   -- Будьте столь любезны, отойдите подальше от стен, ибо мы не желаем,

чтобы кого-нибудь ранило, когда стены падут.

   Фаррелл знал, что использование тарана для проникновения в замок --

дело в Лиге столь же традиционное, сколь и выкупы или пиршества в честь

победы, впрочем никакого тарана он в руках осаждающих не наблюдал. Тем не

менее, несколько рыцарей спустилось со стен.

   -- Всем стоять, -- крикнул Симон. -- Не слушайте его и держите луки

натянутыми.

   Эйффи звучно поцеловала сначала одну свою ладонь, потом другую,

поднесла ладони ко рту и сдула поцелуи в сторону замка, разведя руки, чтобы

напутственно помахать им вслед. Внутренние и внешние ворота замка рухнули, и

воины Гарта устремились в поднявшееся облако пыли.

   Симон Дальнестранник и его лучники отчаянно стреляли прямо в облако и

уложили нескольких бойцов, пока те перебирались через обломки ворот. Затем

размахнуться хотя бы моргенштерном стало уже негде да и для судей места не

осталось. Замок бурлил и содрогался, будто вагон подземки в час пик;

сражающиеся рыцари, проскочив один мимо другого, уже не могли отыскать

былого противника или оказывались в гуще чей-то чужой схватки, где шансы

уцелеть были в точности равны шансам пасть от меча своего же товарища.

Упавшие весьма серьезно рисковали тем, что их затопчут, поэтому Фаррелл с

Хамидом постарались убраться как можно дальше от места сражения. Они

забились в дальний угол замка, Фаррелл обнял лютню, а Хамид присел на землю,

щегольски скрестив под собою ноги и все еще продолжая вслух описывать

происходящее. Пыль, серая и оранжевая, элегантно возносилась над битвой, и

застывала, словно пар от дыхания бойца.

   -- А вот и они, -- мягко сказал Хамид, и Фаррелл, подняв глаза, увидел,

как сквозь рухнувшие ворота входят в замок пятеро Эйффиных новобранцев: трое

рядком впереди и двое сзади, в затылок, вступая в гущу сражения с

осторожностью кошек, подбирающихся к птичьей купальне. Фаррелла -- даже при

том, что он о них знал -- поразило их сходство с переодетыми банковскими

управляющими.

   -- Все более или менее из одной и той же эпохи, -- произнес Хамид. --

Сколько я способен судить, один из них норманн, один -- венецианский

кондотьер, двое из первых крестовых походов, а вот про этого малого я ничего

сказать не могу, кроме того, что добра от него ждать не приходится.

   Оба поднялись на ноги, Хамид продолжал задумчиво:

   -- Интересно, как ей удалось справиться с психологическим шоком. Уж

больно спокойными они выглядят, особенно если учесть, что у них наверняка

были совсем другие планы на вечер.

   Фаррелл во все горло выкрикнул первое пришедшее в голову слово:

   -- Настоящие!

   Хамид прыснул, но больше никто не обратил на крик никакого внимания.

Фаррелл заорал:

   -- Настоящие мечи, у чужаков, осторожнее, у них настоящие мечи!

   Пятеро рассыпались,  наметив себе  по жертве.  Венецианец  начал

подбираться к Симону Дальнестраннику, а тот, что убил Крофа Гранта, двинулся

прямиком к Фарреллу и Хамиду.

   Хамид сказал:

   -- Надо будет как-нибудь выбрать время и обсудить, так ли уж вам стоило

это делать.

   Норманн сбоку рубанул открывшегося Вильяма Сомнительного так, что тот

согнулся пополам, и поднял меч для завершающего удара, который разнес бы

шлем Вильяма вдребезги. Что было дальше, Фаррелл не увидел, поскольку убийца

Крофа Гранта заслонил от него эту пару. Лицо убийцы выражало живую радость,

словно он только что встретил в аэропорту милых сердцу друзей.

   Когда он начал вздымать меч, Хамид громко продекламировал: "Не хотелось

бы мне поминать твою маму, такая была хорошая женщина" -- и, словно в танце,

переместился влево от Фаррелла. Меч невольно качнулся, последовав за ним, и

Фаррелл ткнул лютней в физиономию убийцы, сбив набок стальную каску. Ввнутри

у него все завопило при мысли, что инструмент используется вместо оружия, но

он вспомнил, как тщеславный, громогласный, смешной Кроф Грант встал на его

защиту, и изо всей силы снова ахнул его убийцу лютней по голове. Прекрасная

эллиптическая спинка лютни вдавилась вовнутрь, а убийца, покачнувшись, упал

на колени. Фаррелл успел ударить еще раз, прежде чем Хамид уволок его

подальше от этого места.

   Битва между тем с размаху въехала в полный хаос и покатила дальше,

пропустив по меньшей мере две станции. Понимала Эйффи или не понимала, что

она не сможет управлять своими новобранцами настолько, чтобы они лишь

притворялись, будто того и гляди кого-нибудь убьют -- что притворство отнюдь

не по их части -- о том, какое впечатление эти пятеро произведут на прочих

воинов Гарта она определенно не подумала. Некоторые из его лучших бойцов до

смерти перепугались, только увидев их, и возблагодарили судьбу за то, что

она уже успела вывести их из строя. Другие удивительным образом осерчали и

обратились против  своих ужасных союзников,  обороняя рыцарей  Симона

Дальнестранника от  каких  бы то ни было посягательств, кроме своих

собственных. В ответ Эйффины новобранцы, не колеблясь, ударили по ним, и

настоящие мечи окрасились настоящей кровью, оставляя воинов обеих армий кого

с негодной в дело правой рукой, кого с рассеченным ахилловым сухожилием, а

кого бредущим, пошатываясь, наполовину ослепшим и держащимся за расскроенный

череп. Фаррелл и сам получил удар поперек груди, от которого кольчуга Джулии

так впечаталась в его тело, что кольчатый узор на коже был заметен еще две

недели спустя, и такое же время дыхание Фарреллу давалось с немалым трудом.

Они впятером перебьют нас всех.

   Позже он и Хамид сошлись во мнении, что Джон Эрне может гордиться

своими учениками, а ученики в их черед обязаны ему жизнью, хотя в

большинстве своем и не подозревают об этом. Какими бы неумехами ни выглядели

они рядом с профессионалами из двенадцатого столетия, движения и приемы

защиты, которым научил их Джон Эрне, спасли их хотя бы от участи быть

зарубленными на месте. Фаррелл видел, как полный юноша с пропитанными кровью

реденькими светлыми усами обманным движением бедер, точным, словно у

бейсбольного игрока, свалил с ног  норманна; он видел, как один из

крестоносцев обрушил на голову ронина Бенкеи рубящий удар, способный

рассадить и деревянный щит и укрытое за ним тело -- но ронин Бенкеи отшагнул

вбок и с такой силой двинул вверх свой круглый стальной щит, что меч

выскочил из руки крестоносца и, кувыркаясь, улетел к внутренним воротам.

Крестоносец не стал его подбирать и в дальнейшем с большой злобой орудовал

кинжалом. Фаррелл навсегда сохранил уверенность, что меч подобрал Гарт де

Монфокон.

   Тем временем откуда-то заслышался громовый рев -- кто-то снова и снова

вколачивал в пыльные сумерки имя:

   -- Эйвиндссон! Эйвиндссон!

   Вблизи ворот, рыча и вращая над головой топором размером с добрый

двуручный меч, стоял Бен. Фаррелл уже видел у него однажды такое лицо --

пылающее белым огнем, искаженное  яростью, раздирающей человека иного

времени, и упоение этой яростью, для которого Фаррелл знал несколько мертвых

названий. Топор  проносился над головой Бена со звуком, напоминающим

торопливое дыхание какого-то крупного зверя, а Бен продолжал реветь имя,

словно томимый смертельной скорбью по себе самому:

   -- Эйвиндссон! Эйвиндссон!

   Пятеро воинов Эйффи устремились к нему, и он встречал их, набегавших

попарно и поодиночке, то используя длинное топорище, как кол, которым он

пробивал головы и крушил ребра, то вынуждая их отшатываться от свистящего

полумесяца лопасти, не давая им и мгновения передышки, которая позволила бы

собраться с разумением и прибегнуть к привычным для них приемам боя, но

безостановочно молотя их игрушкой, вообще говоря, не способной поранить и

кожи. Впоследствии Фаррелл сообразил, что всем пятерым явно приходилось в их

собственном времени сталкиваться со  страшным берсерком и именно это

обстоятельство заставило их обратиться в бегство, а вовсе не то, что Бен

одним концом топора ненадолго вышиб дух из венецианца, а другим заехал

норманну по ребрам, отчего тот выкатился из ворот, будто крокетный шар.

Тут-то и наступил настоящий конец Войны Ведьмы, ибо остальные четверо

просто-напросто последовали за норманном -- профессионалы, отступившие во

избежание ненужных потерь. Эйффи с криком побежала за ними, но они уже

далеко ушли в темнеющем воздухе, явно отыскивая место, в котором их,

вырванных из разумно устроенного  мира,  вышвырнуло в этот. Фарреллу

показалось, что он увидел, как они отыскалии это место, но тут их скрыли

деревья.

   Все же они долго не шли у него из головы, и время от времени он

представлял их себе завязшими, подобно Манса Мусе, в его, Фаррелла, времени

-- несчастных кондотьеров, засосанных Парнелл-стрит, по которой они с

безумным ревом носятся среди полубезумцев, притворных безумцев и тихих

молодых людей, мечтающих о том, как они убьют кого-то морально. А впрочем,

откуда мне знать, может, и приживутся. Вероятно, такое случается гораздо

чаще, чем я полагаю. На худой конец, пристроятся где-нибудь в Центральной

Америке. Он никогда их больше не видел, да не очень-то и хотел увидеть, но и

поглядывать по сторонам никогда уже не переставал.

   Последняя атака Симона, зажавшая Гарта с его уцелевшими рыцарями между

мечом Симона и топором Бена, показалась изрядно скучной всем, кто в ней так

или иначе участвовал. Когда главный судья выкрикнул: "Солнце село, крепость

стоит!" -- фанерный замок, у которого рухнули все четыре угла, но еще

кое-как стояли две уцелевших тряских стены, остался за дюжиной, примерно,

осевших наземь чумазых, хохочущих мужчин. Из их пересохших глоток вырвалось

слабое, насмешливое ура, и Бен, наконец, утих, озираясь вокруг с болезненным

выражением на вздрагивающем лице и опустив топор, который теперь волочился

за ним по земле. Сидевшую на расщепленном топорище лопасть свернуло набок,

кожаная обмотка  ее была  разодрана, изнутри  высыпалась снежно-белая

пенопластовая крошка.

   Ощущения праздника почему-то  ни  у кого не  возникло.  Мертвые

поднимались, отряхиваясь и обмениваясь со своими запыхавшимися убийцами

замечаниями насчет оружия, между тем как два студента-медика, состоящие в

помощниках лекаря, накладывали томпоны и перевязывали неподдельные раны,

становившиеся все более необъяснимыми. Из густеющего тумана появлялись,

чтобы договориться об условиях выкупа, пленные; поле боя на скорую руку

прибрали; было даже выпито некоторое количество положенного по обычаю эля и

спето несколько победных песен. Эйффи и Никлас Боннер с последними лучами

солнца исчезли. Спустя какое-то время, несколько человек отправились на

поиски Крофа Гранта.

   На теле его не нашли ни царапины, и никакой крови не видно было на

листьях в том месте, где он лежал. Бен и Фаррелл стояли бок о бок на

обрывистом берегу, следя за первой шлюпкой, уплывавшей туда, где уже

загорелись огни. Неподалеку от них Хамид, как он делал из года в год,

выводил плач по всем павшим:

   -- С весельем ушли они в стан богов, соратники нашего утра.

   На мгновение шафрановая рубаха Гранта вспыхнула розовой искрой, и тени

поглотили ее.

   Фаррелл сказал:

   -- Я все надеялся, что никто из иного времени не может по-настоящему

убить человека в этом, -- Бен не ответил, и Фаррелл, почувствовавший, что

должен продолжать разговор, сказал: -- Ну что же, выходит, Зия все-таки

накликала смерть. Зия и Хамид.

   Бен  повернулся к нему, и Фаррелл увидел лицо пятнадцатилетнего

мальчика, хрупкое от боли, как яичная скорлупа.

   -- Они накликали две разных смерти, -- сказал он. -- Эгиль умер.

   Фаррелл молча глядел на него. Мальчик с беззащитным лицом добавил:

   -- Он умер. Эгиль мертв. Я чувствовал, как он умирает.

   Фаррелл тронул его за плечо, но Бен отстранился.

   -- Ты хочешь сказать, что потерял с ним контакт, что связь прервалась?

Так?

   Ну правильно, Фаррелл, ну молодец. А как же иначе? Ему хотелось обнять

Бена, как Бен обнимал Зию, но он не решался.

   -- Я хочу сказать, что он умер, -- ответил Бен. -- В своем времени, в

своем настоящем времени, в возрасте тридцати девяти лет.

   Фаррелл попытался прервать Бена, но тот предупредил его вопрос.

   -- Я не знаю, отчего он умер. И никогда уже не узнаю. Люди то и дело

умирали в девятом столетии, тридцать девять -- это почтенный срок. Но я

всегда теперь буду думать, что умер он из-за меня. Из-за того, что я сделал

с ним, что заставлял его делать. Может быть, я измучил его, наградил его

язвой или болезнью сердца, или с ним случился удар, -- внезапно лицо Бена

судорожно задергалось, но глаза остались сухими. -- Я почувствовал, что он

умирает, Джо. Пытался закрепить ворота и вдруг почувствовал.

   -- Вот почему ты начал выкрикивать его имя.

   Краем сжатой в кулак ладони Бен яростно тер рот, соскребая с него вкус

смерти. Фаррелл сказал:

   -- Ты же не знаешь точно, что это ты его убил. Не можешь ты этого

знать.

   Пятнадцатилетнее лицо снова повернулось к нему, странно припухшее и

комковатое в темноте, как будто проглоченное его обладателем горе вызвало

аллергическую реакцию. Бен слабо улыбнулся.

   -- Видишь ли, если я не знаю точно, значит мне остается теряться в

догадках до конца моих дней. А если я признаюсь себе, что убил его, убил

тысячу лет назад, тогда я смогу надеяться, что рано или поздно мне удастся

перестать думать об этом. Не похоже на то, но вдруг?

   -- Господи, да заплачь же ты, наконец, -- потребовал Фаррелл. -- Ты же

надорвешься, если не заплачешь.

   Но Бен покачал головой и ушел ко второй шлюпке, которой предстояло

вот-вот отплыть. Фаррелл стоял, глядя на воду, и воображая, как Эйффи с

Никласом Боннером шустро скользят по воде на байдарке, уютно сокрытой между

темными волнами. Крупная морская чайка большую часть пути летела за шлюпкой,

падая  на воду, словно пытаясь выхватить последние, блестящие, точно

селедочьи спинки, осколки дневного света из оставляемой шлюпкой кильватерной

струи.

Предыдущая главаСодержание Следующая глава